Лисьи чары. Монахи-волшебники - Пу Сунлин

Магнат, сконфуженный и разгневанный, велел слугам прогнать его. Даос захохотал и пошел обратно. За ним быстро погнались… Он бросил свой зонт, и слуги смяли его и стали рвать… И вот клочок за клочком весь зонт превратился в ястребов, которые стаями разлетелись во все стороны.

Не успели преследовавшие оправиться от изумления, как палка от зонта превратилась в огромного змея с красной чешуей и сверкающими пламенем глазами. Все ахнули и в ужасе бросились было бежать, но один из соучастников остановил бегущих.

– Это не более как прием помрачения, – сказал он, – нам застилают глаза. Разве может такой змей есть людей?

С этими словами говоривший выхватил нож и прямо пошел вперед. Змей раскрыл губы и свирепо ринулся ему навстречу, схватил в рот и проглотил. Общий ужас усилился… Подхватили магната и бросились бежать.

Версты через две остановились отдохнуть. Магнат отрядил несколько человек, велев им осторожно пробраться и разузнать. Те потихоньку добрались до храма, вошли – ни человека, ни змея уже не было. Собрались было идти назад, как вдруг слышат, кто-то задыхается внутри старой акации, порывисто дыша, как осел. Сильно перепугавшись, сначала не решались подойти, но затем, всячески стараясь заглушить свои шаги, стали пробираться поближе и увидели, что в прогнившем дереве образовалось дупло с отверстием величиной с блюдце. Попробовали дотянуться, заглянули – оказалось, что в дупло всунут ногами вверх человек, дравшийся со змеем.

Отверстие дупла величиной своей позволяло лишь просунуть две руки, и вытащить его оттуда не было ни малейшей возможности. Тогда быстро решили расщепить дерево. Дерево раскрылось, но человек был уже мертв. Впрочем, через некоторое время он начал понемногу отходить. Его на руках понесли домой.

Даос же скрылся неизвестно куда.

Хуань-нян у цитры

Вэнь Жу-чунь, из циньских[277] родовитых богачей, смолоду страстно любил играть на цитре, так что даже в пути, останавливаясь в разных гостиницах, не расставался с цитрой ни на минуту.

Как-то ему пришлось быть проездом в Цзинь. Его путь шел мимо одного древнего храма, и вот он, привязав коня у ворот, решил зайти туда на время, чтоб отдохнуть. Войдя в храм, он увидел какого-то человека дао[278], одетого в холщовую хламиду и сидящего в пристройке, с поджатыми ногами[279]. Его бамбуковый посох был прислонен к стене, цветной холст охватывал мешком цитру. Вэнь, увидев любимую вещь, спросил монаха:

– А что, вы тоже хорошо ею владеете?

– Нет, – отвечал даос, – я еще не могу никак достичь искусной игры и все хочу идти к настоящему мастеру и поучиться.

С этими словами он вынул цитру и передал ее Вэню. Тот осмотрел ее: узоры дерева были прекрасны, прямо очаровательны. Тронул слегка струны, они зазвенели совершенно необыкновенным звуком, чистым, уходящим куда-то за все грани. Вэнь с наслаждением сыграл монаху коротенькую вещь. Даос еле заметно улыбнулся, по-видимому не особенно-то одобряя. Тогда Вэнь сыграл все самое лучшее из того, что ему особенно удавалось.

– Недурно, недурно, – ухмылялся даос. – Только все же этого недостаточно, чтобы стать учителем для бедного дао!

Вэнь решил, что его слова – хвастовство, и стал, в свою очередь, просить его сыграть. Даос принял от него цитру, положил ее на колени и только успел тронуть струны, как Вэнь ощутил, как сам собою повеял милый ветерок. Еще мгновение – и сотни птиц целыми стаями прилетели и расселись, заполнив собой все деревья, росшие во дворе. Изумлению Вэня не было пределов. Он поклонился даосу, прося разрешения принять от него учение. Даос повторил пьесу три раза, а Вэнь склонил свое ухо, вылил все сердце. Он наконец едва-едва начал понимать ритм и мелодию. Даос решил испытать его и дал ему попробовать. Во время игры он делал замечания, исправлял и оживлял ритм.

– Ну, – сказал он в заключение, – для бренного мира и такая игра вне сравнений!

С этой поры Вэнь всем ядром своего сердца врезался в указанные ему глубины и прославился как непревзойденный мастер.

На возвратном пути в Цинь, когда он был уже всего в нескольких десятках ли от дома, к вечеру полил сильный дождь. Деваться было некуда, и он устремился в небольшую деревушку у дороги. Выбирать особенно было некогда, и он быстро вбежал в первые попавшиеся ворота. Поднявшись в горницу, он обнаружил, что в доме нет как будто людей. Но вдруг вышла девушка лет семнадцати-восемнадцати, наружностью напоминавшая божественную фею. Она подняла голову, увидела гостя и ушла обратно в комнату.

В это время Вэнь был еще не женат, и его чувство было задето девушкой чрезвычайно глубоко.

Вскоре к гостю вышла старуха и спросила, что ему надо. Вэнь назвался и просил дать ему ночлег.

– Ночлег дать можно, – сказала старуха, – в этом неудобства нет. Вот только у нас не хватает кровати. Если не погнушаетесь, то можно будет дать вам на подстилку соломы.

Через некоторое время она пришла со свечой и постлала на земле солому. Вид у старухи был весьма приветливый. Вэнь спросил, как ее фамилия.

– Чжао, – отвечала она.

– А кто эта девушка? – продолжал спрашивать Вэнь.

– Это Хуань-нян. Она мне вторая, как говорится, дочь[280].

– Не соразмеряя того, как я беден и убог[281], – сказал Вэнь, – я хочу искать у вас поддержки, чтоб связать меня с ней[282]. Что вы об этом думаете?

Старуха нахмурилась, растерянно замялась.

– В этом, видите ли, – отвечала она, – я уже не решусь принять вашего приказания[283].

– В чем же дело? – допрашивал ее Вэнь.

– Трудно мне вам это сказать, – промолвила старуха и, горестно задумавшись, прекратила разговор.

Когда она вышла, Вэнь посмотрел на подстилку: она была сырая и вонючая. Не решаясь на нее лечь, он сел, согнувшись, и заиграл на цитре, чтобы как-нибудь скоротать длинную ночь. Вскоре дождь перестал, и он по мокрой дороге пошел домой.

В уездном городе, где жил Вэнь, находился в это время господин Гэ, видный министерский чиновник, удалившийся, как говорится, «в тень рощи»[284]. Он любил ученых литераторов. Вэнь случайно посетил его и по его воле стал играть на своей цитре. А там, за занавесом двери, происходил в это время тайный разговор. Очевидно, кто-то из семьи Гэ смотрел и слушал. Вдруг, при движении ветра, занавес приоткрылся, и Вэнь увидел девушку в возрасте причесывающихся[285],