Лисьи чары. Монахи-волшебники - Пу Сунлин

Дело в том, что у Гэ была дочь, которую дома звали Лян-гун («Искусница»), Она отличалась умением писать стихи и песни – и в то же время славилась своей красотой. У Вэня дрогнуло сердце, и, вернувшись домой, он стал говорить об этом с матерью. Сваха сообщила Гэ, но тот, считая положение Вэня, как говорится, «ах, жалким»[286], согласия не дал. Однако с тех пор, как его дочь услышала цитру Вэня, ее сердце тайно и всецело уже склонилось к обожанию. Она все время надеялась, что ей еще раз удастся послушать такую чудную игру. В то же время Вэнь, ввиду того что его брачное дело не сладилось, отклонился от мечты, перестал думать о девушке и ходить к ним в дом.

Однажды девушка подобрала в своем саду листок какой-то старой бумаги, на котором была написана песнь: «Жалость к последним остаткам весны»[287].

Она гласила следующее:

Из-за этой досады[288] становлюсь полоумной, Дума моя превращается в воспоминание. С каждым и каждым я днем чувством своим опрокинута. Цветок хайтан[289] несет мне опьянение, Тополь и ива ранят весенней тоской. Вместе с ними одною и той же тоской объята душа моя. Ужасней всего – это то, что к этой новой тоске присосалась еще тоска старая; Проходит одна – вновь вырастает другая, И выходит похоже на зеленую травку! С тех пор как расстались мы, Лишь под этим небом вздыхания, недоумения Буду проводить я и вечер, и утро. Сегодняшний день – день весенней ущербной для гор торопливости. Я до дна просмотрела осенние воды[290], Как на дорогу побросаны цветы! Ревнует мой сон ароматное одеяло, Пугают мне душу яшмовые часы[291]. Спать я хочу, но как я могу уснуть? Говорят ведь, что долгая ночь словно год; На мой же взгляд, одного года Для сравнения с ночной стражей[292] еще мало! Пройдет три стражи – вот уже и три года, А какой, скажите, человек за них не постареет?[293]

Девушка стала их читать и напевать; прочла раза четыре и всем сердцем полюбила их, спрятала на груди и принесла домой. Дома она достала парчовой бумаги и с большим благоговением написала их на целом свитке, который и положила на стол. Через некоторое время хватилась их, но найти не могла и решила, что бумагу унес порыв ветра.

Гэ, случайно проходя через комнату дочери, подобрал бумагу и решил, что это сочинение Лян-гун. Он пришел в негодование от этих развратных слов, сжег бумагу, но не хотел сказать об этом дочери. Им овладело теперь желание поскорее выдать ее замуж.

Сын правительственного комиссара из города Линьцзы, некоего Лю, как раз в это время прислал, чтобы, как говорится, спросить ее имя[294]. Гэ это пришлось по сердцу, но ему все-таки хотелось взглянуть разок на жениха. И тот явился в нарядном платье, стройный, красивый, с наилучшими манерами. Старику Гэ молодой человек очень понравился, и он усердно его угощал, выказывая ему самое большое внимание. Когда же тот простился и ушел, то под тем местом, где он сидел, оказался оброненным крючочек женского башмачка[295]. Гэ тут же вознегодовал на легкомыслие и распущенность молодого человека, позвал сваху и сообщил ей об этом обстоятельстве. Молодой человек горячо протестовал против этой клеветы, но Гэ его не слушал, и дело на этом прекратилось.

У Гэ уже давно были семена зеленой хризантемы, которые ему жаль было кому-либо давать. Лян-гун посадила их у себя в комнате. Вдруг на дворе у Вэня одна или две хризантемы превратились в зеленые. Друзья Вэня, услыхав об этом, сейчас же явились к нему, чтобы посмотреть на них и полюбоваться. Вэнь тоже стал ими дорожить.

Как-то утром он побежал на них взглянуть и на газоне нашел бумажку, на которой была написана песнь: «Жалость к последним остаткам весны». Он стал читать стихи, еще и еще раз возвращаясь к началу, но не понимал, откуда они туда попали. А так как слово «весна» (чунь) явилось его собственным именем, то его недоумение возросло еще более. Он подсел к столу и стал аккуратно наносить, как говорится, красное и желтое[296], причем его примечания носили характер затрапезных вольностей. Как раз в это время до Гэ дошла весть об изменении хризантем Вэня в зеленые, и он лично явился к нему в дом. Увидев эту песнь, он схватил ее и начал просматривать, но Вэнь, ввиду вольного характера своих к ней замечаний, выхватил у него бумагу и скомкал ее. Гэ удалось взглянуть лишь на одну-две фразы, но это и были те самые стихи, что он нашел в женских комнатах своего дома. Сильно заподозрив здесь неладное, он и относительно этих семян зеленой хризантемы тоже пришел к догадке, что их подарила Вэню Лян-гун.

Вернувшись домой, он сообщил об этом жене, веля ей допросить по этому поводу Лян-гун. Та заплакала и сказала, что хочет умереть. Дело, однако, так и осталось без ясных свидетельств: ничего существенно важного нельзя было добыть. Супруга Гэ, боясь, что это станет все более и более обнаруживаться, думала, что, пожалуй, лучше отдать девушку за Вэня. Гэ согласился, что это так, и разными окольными путями довел об этом до сведения Вэня.

Вэнь был вне себя от радости и в тот же день, позвав гостей, устроил обед зеленых хризантем. На этом обеде он зажег благовонные свечи и играл на цитре. Разошлись только поздней ночью.

Когда он пошел спать, то мальчик, прислуживавший ему в кабинете, сообщил ему, что слышал, как цитра сама собой издавала звуки. Сначала он было думал, что это проказы слуг, но убедившись, что это играет человек, доложил Вэню. Вэнь пошел туда сам, и в самом деле – мальчик не лгал. Звук у цитры был какой-то напряженно-неровный. Похоже было на то, что подражают ему, но еще неумело. Зажег огонь и внезапно вошел в комнату: пусто, никого не видать. Тогда Вэнь унес с собой цитру, и всю ночь цитра безмолвствовала.

Все это навело его на мысль, что тут лисица, и он определенно представлял себе, что она желает, как говорится, сделать поклон у дверей и стен его дома[297]. Вследствие таких мыслей он каждый вечер играл ей по одной вещи, а затем ставил струны и предоставлял играть, являясь таким образом как бы ее учителем. И каждую ночь, притаившись, слушал