Лисьи чары. Монахи-волшебники - Пу Сунлин

и свидетелей никаких не было. Стали искать Ло и поблизости, и вдалеке, но он окончательно скрылся вместе с именем своим и всеми своими следами. Правитель, заподозрив здесь убийство на почве прелюбодеяния, наложил на Ли и жену Ло еще более сильные оковы. Через год они оба умерли в ручных и ножных кандалах. Тогда отправили сына Ло по этапу на родину в Цзимо.

Впоследствии дровосеки из лагеря в Шися, забираясь в горы, увидели даоса, сидящего в гроте. Даос никогда не просил пищи. Это всем казалось необыкновенным и странным. Стали приносить ему крупу. Кое-кто признал его: это был Ло.

Грот был заполнен приношениями, а Ло и не думал о еде. Шум ему, по-видимому, надоедал. Люди видели это, и приходящих становилось все меньше и меньше.

Прошло несколько лет. За гротом бурьян и лопух разрослись в целый лес. Кто-то из жителей пробрался потихоньку, чтобы подсмотреть отшельника, и нашел, что он, не переменив места ни на малость, продолжает сидеть.

Затем протекло еще много времени. Люди видели, как он выходил гулять по горам. Только к нему подойдут – глядь, исчез! Пошли, заглянули в пещеру. Оказалось, что пыль покрывает его одежду по-прежнему. Дались диву еще больше.

Через несколько дней опять направились к нему. Смотрят, «яшмовый столбик»[305] свис к земле, а он в сидячем положении давно уже преставился.

Местные жители воздвигли ему храм, и каждый год в третьей луне люди шли друг за другом по дороге к нему с благовониями и бумажными вещами[306] в руках.

Туда же направился и сын Ло, которого стали называть маленьким Ло Цзу. Весь доход от храмовых свечей отходил к нему. Его потомки еще до сих пор ходят туда раз в год, чтобы собирать деньги этого благочестивого оброка.

Лю Цзун-юй из Ишуя рассказывал мне все это в высшей степени подробно.

– Слушай-ка, – смеялся я, – благочестивые милостивцы нашего времени не ищут, чтобы стать совершенством или мудрою добродетелью. Все их упование в том, чтобы сделаться буддийским патриархом. Будь добр, скажи им, что, если им желательно устроить себе прудок и стать буддой, пусть они всего-навсего опустят свой нож и удалятся, как Ло Цзу!

Министр литературного просвещения

Ван Пин-цзы из Пинъяна поехал на пекинский экзаменационный двор. В столице он снял помещение в храме Воздающего Стране[307]. В этом храме уже до него поселился некий студент из Юйхана, и Ван, как сосед, занес ему свой визитный лист. Студент на это не ответил, и когда Ван по утрам и вечерам встречался с ним, то студент держал себя с ним зачастую совсем бесцеремонно. Вана рассердила такая наглость, и всякие отношения меж ними прекратились.

Однажды в храм зашел некий молодой человек, одетый в белое[308] от нижней части до шапки и с виду самостоятельный такой, решительный. Ван подошел к нему и вступил в беседу. И то, что он говорил, оказалось полным остроумия и примечательным, так что Ван внутренне проникся к нему симпатией и уважением. Стал расспрашивать – откуда он родом и кто у него в семье. Молодой человек сказал, что он из Дэн-чжоу и что фамилия его Сун.

Ван, пользуясь этим случаем, велел слуге поставить кресла, сел с ним и стал весело беседовать. Как раз в это время прошел юй-ханский студент. Оба сидевшие поднялись со своих мест и уступили ему каждый свое. Студент преспокойно уселся на верхнее[309] место, не делая, в свою очередь, никаких вежливых отступлений и скромных отказов.

– Слушай, ты, – обратился он внезапно к Суну, – ты тоже из идущих на экзаменационный двор?

– Нет, – отвечал Сун. – При моих способностях старой клячи у меня уже давно исчезло стремление взвиваться ввысь, подобно резвым скакунам.

После этого студент спросил его еще, из какой он губернии. Сун сказал.

– Тебе ни за что не пройти на экзаменах, – заметил на это студент. – Довольно я знал высоких и светлых умов. Среди них нет ни одного из Шаньцзо и Шанью[310], которые были бы известны как стилисты.

– Конечно, – возразил Сун, – среди людей севера мало всем известных знаменитостей. Однако нет необходимости, чтобы этим неизвестным оказался именно ваш покорный слуга. Наверное, среди южан много известных имен. Тем не менее среди них не обязательно находится тот, у чьих ног имею я счастье быть.

Сказав это, он захлопал в ладоши. Ван к нему присоединился, и вся зала наполнилась смехом.

Студент сконфузился и рассердился. Потом гордо поднял брови, взмахнул рукой и важно спросил:

– Дерзнешь ли ты тут же сейчас дать тему и выказать свое искусство писать сочинения?

Сун, отвернувшись в сторону, усмехнулся.

– А почему бы, скажите, мне и не дерзнуть? – ответил он.

Студент устремился к себе, достал классиков и вручил Вану. Ван открыл, где взяла рука, и, указав место, прочел: «Отрок из деревни Цюэ носил его распоряжения…»[311]

Студент поднялся с места и пошел за кистями и бумагой.

– Можно ведь и устным порядком изложить, не правда ли? – сказал Сун, удерживая его. – У меня уже готов разлом темы: «В том месте, где приходят и уходят гости, вдруг увидели ничего решительно не понимающего человека…»[312]

Ван схватился за живот и громко захохотал. Студент осерчал.

– Ты совершенно не владеешь стилем, – сказал он. – Тебе только и дела, что бесцеремонно браниться! Можно ли тебя считать за человека?

Ван старался изо всех сил уладить неприятность и предложил дать еще одну тему. Перелистал и прочел: «Инь имела трех настоящих людей»[313].

Сун тотчас же дал реплику.

– Эти три мужа, – скандировал он[314], – не были схожи меж собой в своей правде, но устремление их было одно и то же. Да, а это одно – что же? Скажу: истинно человеческое достоинство. Муж благородства тоже исключительно человечен, в этом и все… К чему непременно быть одинаковым с другими?[315]

Студент после этих слов не стал уж сочинять свое, поднялся и сказал:

– У этого человека имеется некоторый талант!

И ушел.

Ван стал еще более уважать за это Суна, пригласил его войти в занимаемое им помещение, где стал приветливо с ним беседовать, и беседой двигались часы[316]. Ван извлек все, что написал. Сун тек взглядом с исключительной быстротой, так что прошли какие-нибудь четверть часа, а он уже покончил с сотней глав.

– Вы, между прочим, – сказал он, – глубоко погрузились в эти пути. Тем не менее в то время, когда вы приказываете своей