Лисьи чары. Монахи-волшебники - Пу Сунлин

удалось спастись. Я распластался по полу и благодарил. После этого меня опять позвали поближе к столу, и мне было сказано следующее: «Из внимания к твоему таланту выбираю тебя сегодня на должность чистую, светлую и ответственную. Ты должен исполнять свои обязанности, омыв предварительно душу. Смотри, не ступай по стезе своей прежней греховности». Из этого можно вывести, что в обители мрака чтут нравственную доблесть еще больше, нежели литературную ученость. Ты, конечно, в совершенствовании своей стези не дошел еще до высоты. Умножай теперь добрые дела и не ленись. Тогда все будет хорошо!

– В самом деле? – спросил Ван. – Ну а где же добрая нравственность у юйханца?

– Этого я не знаю, – ответил Сун. – Важно то, что награды и наказания на том свете, в темном царстве, действуют без малейшего промаха. А вот слепой хэшан тех былых дней тоже некий мертвый дух. Он был знаменитым автором предыдущей династии, но во время своей жизни слишком много выбрасывал писаной бумаги[336], и за это был в наказание сделан слепым. Он сам пожелал лечить человеческие болезни и мучения, чтобы искупить свои предыдущие прегрешения, и вот делает теперь это под видом разгуливающего по базару торговца.

Ван велел подать вино.

– Не надо, – сказал Сун. – Все, чем я надоем тебе за весь год до самого его конца, заключается в этой четверти часа: приготовь-ка мне водяных углов – вот и хватит с меня!

Ван, охваченный горем и тоской, не ел, сидел и просил гостя кушать. В какой-нибудь миг тот прошел через три полных подноса, взял себя за живот и сказал:

– Такого обеда хватит на три дня. Я этим самым хочу запечатлеть твою доброту: все, что я за это время у тебя поел, лежит за твоим домом и уже поросло грибами. Сохраняй их для приготовления лекарственных снадобий. Ими можно будет придать любому мальчику понятливости.

Ван спросил о следующей встрече.

– Раз есть обязанности службы, это может навлечь неприятность!

– Ну а если в Цзыдунском храме тебе возлить вина и помолиться, то может ли это до тебя дойти или нет?

– Нет, все это бесполезно. Девять небес[337] слишком отсюда далеки. Ты только очищай свое существо и усиленно работай над проведением своей чистоты в жизнь. Тогда, понятно, земные надзиратели и власти сделают об этом сообщение, а я тоже непременно буду знать вместе с другими.

Сказав это, сделал прощальное приветствие и пропал.

Ван взглянул за дом, и действительно там выросли пурпурно-красные грибы. Ван собрал их и сложил для сбережения. Рядом с ними вздымался какой-то бугор свежей земли. Оказалось, это водяные углы – так и лежат!

Ван поехал на родину, где стал заниматься с еще большим усердием и суровой сосредоточенностью. Однажды ночью ему приснился Сун, явившийся к нему в богатом паланкине.

– Ты, сударь, – сказал он, – в былые времена, разгневавшись из-за пустяка, нечаянно убил какую-то служанку и за это был списан с листа чиновных людей, получающих от государства жалованье. Теперь, однако, твое усердное самоусовершенствование уже переломило и уничтожило эту немилость. Тем не менее судьба твоя ничтожна: ее не хватит на то, чтобы дать тебе служить и продвигаться вперед!

В этом году Ван победил на областных экзаменах. На следующий год в военной сессии победил опять. Но служить после этого уже не стал.

У него родилось двое сыновей. Один из них был неимоверно туп. Отец покормил его грибами – и вдруг он сильно поумнел.

Впоследствии он как-то по делам побывал в Цзиньлине и в гостинице повстречался с юйханским студентом, который с величайшим вниманием стал говорить о столь долгой их дружеской разлуке, причем глубоко себя принижал и скромничал.

А на его висках уже пестрело.

Апельсинное дерево

Господин Лю из Шэньси служил начальником области Синхуа. К нему явился какой-то даос и преподнес ему дерево в горшке. Лю взглянул, – оказывается, это маленький апельсин, тоненький, всего с палец величиной. Отклонил, не принял.

У Лю была маленькая дочка, которой было лет шесть-семь. Как раз в этот день справляли в первый раз день ее рождения.

– Эта вещь, – сказал даос, – недостойна того, чтобы поднести ее вашей высокопоставленности для чистого любования. Позвольте ж ею пожелать молодой госпоже счастья и долговечности!

И Лю принял. Девочка взглянула на деревцо и не могла побороть своей к нему любви и нежности. Поставила к себе в комнату и ухаживала за ним с утра до вечера, боясь лишь, как бы его не повредить.

Когда срок службы Лю истек, деревцо было в полный кулак и в этот год впервые дало плоды. Отбирая вещи перед отъездом, он решил, что апельсин обременит его лишней тяжестью, и надумал его бросить. Но дочь обхватила деревцо и стала капризно плакать. Домашняя прислуга обманывала ее и говорила:

– Уйдем лишь на время… Потом снова сюда придем!

Девочка поверила, и ее слезы прекратились. Однако, боясь, как бы кто-нибудь из сильных людей не унес дерево на себе, она стояла и смотрела, как прислуга пересаживала деревцо к крыльцу. И тогда только ушла.

Вернувшись на родину, девочка была просватана за некоего Чжуана. Чжуан в год бинсюй[338] прошел в цзиньши[339] – «поступающие на службу», снял, как говорится, холстины[340] и был назначен начальником в Синхуа. Супруга его была этому очень рада, хотя и думала про себя, что за эти десять, а то и больше лет деревцо, вероятно, погибло.

Когда они приехали, то оказалось, что дерево уже обхватов в десять и плоды на нем так грудами и висят – целыми тысячами.

Госпожа осведомилась у старых слуг. Те в один голос засвидетельствовали ей, что, с тех пор как господин Лю отбыл, апельсин роскошно цвел, но не давал плодов, и те, что она видит теперь, появились на нем впервые. Госпожу это очень удивило.

Три года служил Чжуан, и обилие плодов было неизменным явлением. На четвертый год дерево поблекло, захирело, не дало ни малейшего цветения.

– Ну, значит, тебе недолго уже служить здесь, – сказала мужу госпожа.

И действительно, с наступлением осени Чжуан сдал должность.

Винный червяк

Лю из Чаншаня имел жирное тело и до страсти любил пить. Бывало, сидит один и наливает – глядь, кончен целый жбан! Из трехсот му земли, лежащей у самого города, он почти половину засевал просом шу[341]. Однако семья была богатая, позволяла себе решительно все, и его пьянство ее не стесняло.

Какой-то инородец-хэшан увидел его и сказал,