Лисьи чары. Монахи-волшебники - Пу Сунлин

сильно повреждены. И всегда, когда им овладевал сильный гнев, никто не решался его уговаривать. Но матери своей он служил с сыновним усердием, и стоило ей появиться, как гнев проходил. Мать напускалась на него со всеми, какими только могла придумать, укорами и порицаниями. Цуй говорил: «Да, да», слушал, потом выходил за ворота и тотчас же забывал.

У его соседа была строптивая жена, которая каждый день оскорбляла свою свекровь. Свекровь голодала и была на самом, что называется, берегу смерти. Сын тайком кормил ее, но узнавала жена – и злостная брань на все тысячи ладов так и неслась по соседским дворам. Цуй рассвирепел, перелез через стену, прошел к ней и отрезал ей все: и нос, и уши, и губы, и язык. Она тут же и умерла.

Узнав об этом, мать Цуя пришла в ужас, позвала соседского сына, выказала ему ласковое сочувствие, дала ему в подруги молодую служаночку – и дело уснуло.

Мать в гневе и слезах не стала принимать пищи. Цуй перепугался и на коленях умолял ее о разрешении принять удары ее палки, заявляя ей о своем раскаянии. Мать плакала, не обращая на него внимания. Жена Цуя, из фамилии Чжоу, тоже стала на колени вместе с ним, и наконец мать побила сына палкой. После этого она еще вдобавок взяла иглу и выколола ему на руке начертание знака ши[346], замазав ранки киноварью, чтобы не изгладились. Цуй и это вытерпел. И мать стала принимать пищу.

Она находила удовольствие в прикармливании хэшанов и даосов, постоянно давая им есть до отвала. Как раз в это время у нее сидел какой-то даос. Цуй вошел в дом. Даос посмотрел на него и сказал:

– Знаете что, господин, в вас много злой строптивости. Боюсь, что вам трудно будет сохранить себе возможность приличной смерти. В доме, где накапливается хорошее, не следовало бы иметь что-либо подобное.

Цуй, только что получивший от матери урок, выслушал даоса, привстал с места и сказал с почтительным видом:

– Я тоже так о себе думаю. Все дело в том, что стоит лишь мне увидеть какую бы то ни было несправедливость, как уже кажется, что мне себя не сдержать. Что, если я постараюсь исправиться, можно будет мне избежать этого самого или нет?

Даос усмехнулся.

– Вы пока не спрашивайте, можно вам избежать того, о чем я говорил, или же нет. Спросите, пожалуйста, прежде всего себя о том, можете вы исправиться или нет. Одно скажу: вам придется помучиться, чтобы себя смирить. Вот если у вас есть эта готовность, хотя бы в одной части на десять тысяч, то я сообщу вам один из способов устраниться от смерти!

Цуй всю свою жизнь не верил никаким заклятиям и молебнам. Он на эти слова только усмехнулся и ничего не сказал.

– Я отлично знаю, – продолжал даос, – что вы не веруете. Но, видите ли, то, о чем я говорю, не имеет ничего общего со знахарством и колдовством. Если будете это исполнять, то явится мощный нравственный подъем, так что, пусть даже все это ничем не кончится, все равно дело это вам вреда не принесет.

Цуй стал просить.

– Вот что, – сказал даос, – как раз сейчас за вашими воротами находится один из, так сказать, «позже рожденных»[347]. Вам следует принять его самым радушным образом и сдружиться с ним. Когда вы попадете в уголовщину, за которую полагается смерть, этот человек сможет дать вам жизнь!

С этими словами он крикнул Цую, веля ему выйти, и пальцем указал на человека, о котором шла речь. Оказывается, это был сын Чжао, которого звали Сэн-гэ.

Чжао сам был из Наньчана, но из-за неурожая временно поселился в Цзяньчане. Цуй на основании этих слов завязал с ним глубокую дружбу и пригласил Чжао поселиться у него в доме, где стал содержать его самым богатым и щедрым образом. Сэн-гэ было двенадцать лет. Он поднялся в приемный зал и сделал поклонение матери Цуя, дав обет быть ему младшим братом.

Через год дела на востоке улучшились, Чжао с семьей уехал, и с тех пор всякие, как говорится, «звуки и вопросы»[348] совершенно прекратились.

С тех пор как умерла соседская жена, мать стала распекать Цуя с особенной настойчивостью, и если появлялись у них какие-нибудь жалобщики, то она отстраняла их и ворчала. Случилось так, что умер ее младший брат, и Цуй поехал с ней на похороны. По дороге им попались навстречу какие-то люди, тащившие связанного мужчину, кричавшие на него, бранившие, погонявшие, чтобы он шел, и сыпавшие на него удар за ударом. Дорога была запружена смотревшими на это зрелище, так что трудно было пробраться вперед.

Цуй спросил, в чем дело. Те, кто узнал Цуя, наперерыв стали рассказывать ему всю историю. Дело было, оказывается, так. За несколько времени до этого некий господин, сын большого чиновного лица, позволявший себе по всему округу всякую беззастенчивость и наглость, подглядел как-то, что жена Ли Шэня обладает красотой, и захотел ее отнять. Законного пути к этому не было. И вот он велел одному из слуг заманить Ли в азартную игру, дать ему в долг денег и наложить на них тяжелый процент, с тем чтобы он заставил подписать вексель свою жену. Когда деньги кончились, тот дал Ли еще, и к концу ночи Ли оказался должным несколько тысяч. Через полгода ему насчитали, как говорится, «сына с матерью»[349] тысяч на тридцать, а то и больше. Шэнь не мог этого выплатить. Тогда богач силком, при содействии большого количества людей, отнял у него жену. Шэнь стал плакать у ворот. Магнат осерчал, втащил и привязал его к дереву, велел бить палками, колоть иглой, с тем чтобы принудить его составить протокол о том, что он отдал жену добровольно.

Услыхав об этом, Цуй почувствовал, как гнев взвился в нем волной вышиной с гору, хлестнул лошадь и бросился вперед, желая хорошенько задать им и проявить свою воинственную отвагу, но мать его, подняв занавеску повозки, крикнула:

– Эй ты, опять захотел того же?

И Цуй остановился.

Вернувшись с похорон, он перестал разговаривать, а также принимать пищу. Сидел истуканом и смотрел прямо перед собой, словно что-то такое высматривал. Жена приставала с вопросами – не отвечал. С наступлением ночи как был, в одежде, улегся на кровать и проворочался до утра. На следующую ночь то же самое. Открыл дверь, вышел и сейчас же вернулся и лег. И так повторил раза три-четыре. Жена не посмела