Лисьи чары. Монахи-волшебники - Пу Сунлин

Как раз в эту самую ночь кто-то убил богача на его же постели, выковырял внутренности, распластал струями кишки. Жена Шэня также лежала голым трупом у кровати. Начальник уезда заподозрил Шэня: его схватили, повели на расправу и подвергли самым тяжелым истязаниям, так что даже показались кости щиколотки. Однако он все-таки ни слова не сказал. И так прошло больше года… Выдержать этого он больше не мог и дал ложное сознание. Его приговорили к смертной казни.

В это время умерла мать Цуя. Окончив погребение, он заявил жене:

– Скажу тебе правду, убил богача я. Все дело в том, что старуха-мать была жива и я не посмел открыться. Теперь же, по окончании важных дел[350], зачем мне за мою собственную вину губить другого человека? Я поеду к властям умирать!

Жена в испуге бросилась его удерживать… Оторвал рукав и ушел. Пришел на двор к начальнику и принес свою голову. Начальник так и ахнул. Велел заковать его и отправить в тюрьму, а Шэня освободить. Шэнь не соглашался и упорно принимал вину на себя. Начальник не мог дать окончательного приговора и велел взять в тюрьму и того и другого.

Родные и друзья набросились на Шэня с насмешками и бранью, но он сказал им на это:

– То, что сделал этот барин, – это то самое, что хотел сделать я сам, но не сумел. Он сделал это за меня, а я, по-вашему, должен сидеть и смотреть, как он умрет? Могу ли я это вытерпеть? Да ведь сегодня, говорят, барин еще не выходил… Ну и ладно!

На этом стоял, никаких иных речей не вел, а только упрямо спорил с Цуем. Так прошло довольно много времени. В ямэне[351] уже все знали, в чем дело, и силком его удалили, а Цуя засадили вместо него под ответ за преступление, и дело было накануне окончательного исхода.

В это самое время правительственный комиссар, на котором лежали обязанности филантропической инспекции в уголовном деле, секретарь министра, некий Чжао, по делам прибыл в город и стал осматривать тюрьму. Дойдя до имени Цуя, он выслал людей и велел позвать его. Цуй вошел. Поднял глаза, посмотрел на того, кто сидел в кресле в зале, – то был Сэн-гэ. И Цуй, то горюя, то радуясь, рассказал ему всю правду. Чжао в нерешительности заходил взад и вперед и по прошествии довольно продолжительного времени велел посадить его обратно в тюрьму, но отдал приказание тюремным сторожам обращаться с ним получше.

Вслед за сим, рискуя собственной головой, сократил Цую наказание, назначив в юньнаньские солдаты. Шэнь ушел с ним как слуга. Не прошло, однако, и года, как им дано было прощение, и они вернулись. Все это было сделано усилиями Чжао.

Вернувшись, Шэнь так и остался при Цуе – не уходил от него и промышлял ему средства к жизни. Цуй давал ему деньги – он не брал. Тогда Цуй купил ему жену и дал во владение землю, предоставив таким образом возможность заниматься тем, что Шэню особенно было по душе, – искусством лазать на столбы и ловко драться.

Сам Цуй с этой поры напрягал все усилия, чтобы изменить свое прежнее поведение и, поглаживая следы уколов на руке, всякий раз проливал слезы. Поэтому когда между соседями-односельчанами происходили драки, то Шэнь тут же сам разрешал и разнимал без ведома Цуя и не докладывая даже ему о том, что делал.

Поблизости жил некий Ван, студент из кандидатов. Семья была богатая и не соблюдавшая никакой меры. В их дом входили и оттуда выходили безнравственные и беспринципные люди со всех четырех сторон, а люди, известные в городе как твердые и положительные, часто терпели от них, подвергаясь грабежам и побоям. Иной, правда, восставал и сопротивлялся, но Ван тотчас же посылал грабителя убить этого человека где-нибудь на дороге.

Его сын был точно такой же развратник и наглец. У Вана жила вдова младшего брата, с которой они оба, и отец и сын, жили в кровосмесительной связи. Жена Вана, из города Чоу, протестовала и пыталась мешать, но Ван ее удавил. Тогда ее братья подали начальнику жалобу. Ван дал взятку, подсказал правителю решение, и тот за клевету посадил на скамью подсудимых обоих жалобщиков. Обида и злость братьев не имели никакого выхода: тогда они явились к Цую, ища защиты. Шэнь отстранил их, велел им удалиться.

По прошествии нескольких дней пришел какой-то гость, и как раз в это время не оказалось слуги. Цуй велел Шэню вскипятить чай. Шэнь молча вышел.

– Мы с Цуй Мэном друзья, – сказал он кому-то на дворе, – пойду за ним хоть за десятки тысяч ли, и никто не скажет, что не дойду. И что же? Никогда не давая мне пропитания, он все-таки распоряжается мной, словно слугой, наймитом! Это мне не нравится, не по вкусу!

И с этими словами он в гневе ушел.

Об этом передали Цую. Тот воскликнул от изумления, вызванного такой переменой отношений, но в то же время не счел ее чем-то необыкновенным.

Вдруг оказывается, что Шэнь подал в присутствие жалобу, обвиняя Цуя в том, что он за три года не давал ему жалованья. Цуй был вне себя от удивления и явился в суд на очную ставку, давая словесное показание. Шэнь стал яростно с ним препираться. Правитель не счел Шэня правым, выругал и прогнал его.

Прошло еще несколько дней, и вдруг Шэнь ночью забирается в дом Вана, убивает отца, сына, сноху и жену – всех решительно – и наклеивает на стену бумажку, на которой сам же написал свою фамилию и свое имя. Когда бросились за ним в погоню, чтобы схватить, то уже, оказывается, он бесследно куда-то унес свою жизнь, сгинул. Ваны высказали подозрение, что подстрекателем здесь был Цуй, но правитель не поверил. Теперь только Цуй понял, что вся затеянная перед этим тяжба была вызвана не чем иным, как опасением, как бы его не привлекли после убийства к ответу.

И вот с казенной бумагой стали обходить все прилегающие области и города, гоняясь за Шэнем с крайней настойчивостью, чтоб его арестовать. Но тут как раз произошел мятеж, и разбойничьи банды нарушили покорное Небу правление. И вслед за сим дело было прекращено.

Вскоре минские треножники были свержены[352], и Шэнь вернулся с семьей обратно, по-прежнему живя с Цуем как друг.

В