Лисьи чары. Монахи-волшебники - Пу Сунлин

Студент рассвирепел и ушел.

– Завтра, – сказал он, – все обнаружится. Смотри, тогда не покайся!

Прошло дня два-три, а он так и не появился. Заглянули к нему – оказывается, он уже успел переехать. И поняли тогда, что он был действительно учеником этого автора.

Сун утешал Вана.

– Мы, ученые люди, читающие и штудирующие, – говорил он, – не должны критиковать чужие промахи, а только бороться со своими. Если не будешь искать ошибок в другом, то нравственная сила в тебе приобретет еще больший размах. Если сумеешь с самим собой справиться, то наука твоя пойдет вперед все дальше и дальше. То, что ты недавно перед этим провалился, – это, конечно, только несовпадение в счете твоих судеб. Рассудим со спокойным сердцем и признаем, что и литературный стиль не сразу вылезает на берег. С сегодняшнего же дня садись и точи себя, как точат брусок. И конечно, в нашей Поднебесной стране найдутся и не слепые!

Ван с серьезным видом встал и засвидетельствовал ему свое уважение. Затем он узнал, что на будущий год будут снова произведены так называемые областные экзамены, и поэтому домой не поехал, оставил Суна у себя и пользовался его наставлениями.

– Здесь, в столице, – сказал тот, – дрова словно коричное дерево, а рис – как жемчужины. Ты не тревожься о своем содержании. За твоим помещением есть замурованные слитки серебра. Можешь достать и воспользоваться для своих расходов.

И тут же показал ему место. Ван благодарил и отказывался.

– Помните, – сказал он, – что в свое время Доу и Фань, будучи бедными, сумели сохранить свою честность[327]. Я же человек, имеющий возможность достать себе что нужно, – посмею ли я себя позорить!

Однажды Ван, напившись допьяна, уснул днем. Его слуга с поваром тайком разрыли яму. Вдруг Ван очнулся. Слышит за домом какой-то шум. Крадучись, вышел за дом; глядь, груды серебра лежат на земле. Намерения были ясны, и дело обнаружено. Оба вора в страхе припали к его ногам. Только что он принялся их разносить и бранить, как вдруг заметил золотой кубок, на котором, по-видимому, было награвировано много надписей. Всмотрелся ближе – все знаки имени его покойного деда. Дело в том, что дед когда-то служил товарищем министра в сычуаньском Наньбу, потом приехал в столицу и жил здесь, пока внезапно не захворал и не умер. Серебро, таким образом, было его наследством. Ван возликовал. Взвесил – оказалось восемьсот с чем-то ланов серебра. На следующий же день он довел об этом до сведения Суна, причем показал ему кубок и выразил готовность поделить с ним все на части, как тыкву. Сун решительно отказался, и на этом дело кончилось. Ван взял сто ланов и пошел подарить их слепому монаху, но тот уже ушел.

Прошло несколько месяцев. Ван ревностно сидел над своими упражнениями, занимаясь все усерднее и усерднее. Наступало время экзаменов.

– Ну если и в этой битве тебе не победить, – сказал Сун, – то такова уж действительно твоя судьба!

Оказалось, что Ван был вычеркнут из списков за проступок против основных экзаменационных положений. Он все-таки не сказал ни слова, а Сун громко зарыдал, зарыдал неудержимо. И Ван же бросился утешать его, рассеивать грусть.

– Я, – говорил ему на это Сун, – терплю на себе ненависть Создателя Вещей[328] и поэтому до самого конца моей жизни меня будут преследовать всякие стеснения и препятствия. Теперь же еще оказывается, что мои путы распространяются и на моего лучшего друга. О, это рок! Это рок!

– Во всех человеческих делах, – сказал Ван, – обязательно живет счет судьбы. Ты же, учитель, не имеешь ведь никаких стремлений к продвижению и захвату карьеры, так что вовсе это и не роковое!

Сун отер слезы.

– Давно я хочу иметь с тобой разговор, – сказал он, – да все боюсь тебя напугать и неприятно изумить. Я не человек, я блуждающая душа, которая то порхает в пространстве, то бросает где-нибудь якорь. В молодости своей я пользовался репутацией таланта, но не получил искомого успеха в экзаменационной комнате и в безумном забытьи пришел в столицу, надеясь найти здесь человека, который бы меня понял, как друг. Я распространял уже свои сочинения, как вдруг в год Цзя-шэнь[329] я кончил тем, что попал в беду. И вот теперь из года в год я ношусь в воздухе, как перекати-поле. На мое счастье, ты меня узнал и полюбил, а я за это употребил все свои силы, чтобы проделать, как говорит классическая ода, «работу на той горе»[330]. Я самым серьезным образом желал, чтобы неосуществленные обеты всей моей жизни взыграли хоть раз радостью в личности моего чудесного друга. А раз теперь с твоим литературным успехом дело обстоит так скверно, то кто, скажи, мог бы молчать и дальше?

Ван тоже растрогался и плакал.

– Что же тебя здесь задерживает? – спросил он друга.

– В прошлом году, – отвечал Сун, – Верховный Владыка дал повеление предоставить Распространителю Совершенства[331] и царю Янь-ло[332] произвести основательную ревизию среди свирепых бесов. Те, кто оказывался сортом повыше, назначались на различные должности, а остальных тут же заставляли вращать колесо[333]. Мое скромное имя уже попало в списки, и если я не направился еще туда, то только потому, что хотел взглянуть разок на радость «взлетающих гнедых»[334]. Теперь же позволь с тобой расстаться!

– На какую же должность ты будешь экзаменоваться? – поинтересовался Ван.

– В Цзыдунфу[335], видишь ли, есть одна вакансия министра, заведующего литературным делом. Она временно, по повелению свыше, замещена глухим отроком, который подписывается и кладет печать, чем и объясняется то, что судьбы литературного дела идут как-то вверх ногами. Вот если так случится – один шанс против десяти тысяч, – что мне повезет и я добуду себе эту должность, то я непременно сделаю все, чтобы учение Совершенного воссияло в людях и просветилось!

На следующий день он пришел радостный, ликующий.

– Ну, – сказал он, – вышло по моему желанию! Распространитель Совершенства велел мне написать рассуждение о природе человека и о верховном пути истины. Потом посмотрел его, и на лице его изобразилось удовольствие. По его мнению, я могу заведовать литературными делами. Однако Янь-ло, рассмотрев свои списки, изъявил желание, чтобы я за грехи моего рта был откинут, но Распространитель Совершенства вступил с ним по этому поводу в спор, и мне