Лисьи чары. Монахи-волшебники - Пу Сунлин

– У меня есть один старый друг, живущий с вашим превосходительством в одном селе. Позвольте побеспокоить просьбой вас передать ему как-нибудь этот мой привет.

– А как его имя и фамилия?

– Ван Линь.

Молодой ученый стал по этому поводу рыться в памяти, но такого имени не знал.

– Он незаметный, незнатный, совсем простой деревенский человек, – сказал ему на это даос. – Конечно, где вашему превосходительству знать его!

Перед тем как уйти, даос вынул какой-то золотой браслет.

– Эта вещь, – сказал он, – относится к женским украшениям, а человек дао, видите, подобрал ее, хотя она ему совершенно не нужна. Позвольте мне поднести вам ее в благодарность за услугу.

Мэн-сянь посмотрел на браслет: на нем были наложены и награвированы украшения тонкости совершенно исключительной. Он спрятал в карман, а вернувшись домой, вручил жене. Той вещь сильно полюбилась, и она заказала хорошему мастеру сделать браслету точную пару[261]. Однако этой тонкости искусства мастер так и не мог достичь.

Мэн-сянь опросил в селе решительно всех, но никакого Ван Линя не было. Тогда он позволил себе вскрыть конверт. В письме стояли прежде всего следующие слова:

Феникс с подругою жили три года, Врозь разлетелись, каждый в свой край… Мать схоронить мою, сына воспитывать – Это лишь ты, дорогая, могла. Нечего дать мне тебе в благодарность: Вот разве шарик волшебный возьми, Надвое взрежь, проглоти, как лекарство; Сможешь бессмертною феей ты стать!

В конце же письма было написано:

«Вскрыть собственными нарядными руками госпоже Линь».

Мэн-сянь, прочтя письмо, так и не понял, о ком здесь речь. Взял и показал мачехе.

Та держала письмо и плакала.

– Это известие от твоего отца, – говорила она. – Линь – это мое имя!

Лишь теперь Мэн-сянь понял, что слова Ван Линь были только шарадой[262]. Раскаянию и досаде его не было конца. Он тут же показал мачехе и браслет.

– Это наследие твоей матери, – сказала она. – Когда твой отец еще жил в этом доме, он мне его как-то показывал.

Потом стали рассматривать шарик. Он был с горошину.

– Мой отец – святой человек! – вскричал Мэн-сянь в восторге. – Если, значит, эту штуку съесть, то непременно получишь долгую жизнь!

Однако мачеха не стала есть шарик сейчас же, а припрятала его. Как-то раз сановник Гэ пришел повидать дочь и ее пасынка. Она прочла ему письмо У и затем поднесла ему шарик с пожеланием долговечности. Сановник разрезал и съел его пополам с дочерью. Мгновение – и силы старика вдруг ярко взыгрались. Ему было уже семь десятков, и он был очень дряхл. Теперь же внезапно он почувствовал, как в мясе и коже налились дополна силою жилы. Сейчас же он оставил экипаж и пошел пешком, и притом так бодро и быстро, что слуги могли его догнать лишь с учащенным дыханием.

Так прошел год. В столице как-то произошел пожар. Огонь целый день не могли унять, и ночью никто не смел лечь спать, а все собрались во дворе и смотрели, как сила огня все разбрасывается и разбрасывается… Вот уже огонь начинает задевать соседские строения. Весь дом Мэн-сяня не знал, что предпринять, и все метались из стороны в сторону. Вдруг золотой браслет на руке у хозяйки дома как-то хрустнул, сорвался с руки и улетел. Все воззрились на него, а он стал большой-большой, в несколько, пожалуй, десятков десятин и со всех сторон накрыл дом У, приняв вид, напоминающий лунообразную ограду, причем его отверстие было повернуто к юго-восточному концу и было отчетливо заметно. Все были необычайно поражены. Вдруг огонь подошел к дому с запада, но, приблизившись к ограде, скосился, перескочил через нее и пошел дальше на восток.

Когда огонь ушел уже далеко, Мэн-сянь подумал про себя, что браслет потерян безвозвратно. Но вдруг видит, как радужное сияние сократилось, и браслет со звоном упал к его ногам. Оказалось, что в столице выгорели тысячи и десятки тысяч домов. Вокруг дома У со всех сторон были лишь пепел и зола, и только он один остался неповрежденным, за исключением, впрочем, пристройки в юго-восточном конце – там именно, где было отверстие браслета и прорыв общей ограды и заслона.

Мачехе Мэн-сяня Гэ было уже за пятьдесят, а те, кто видел ее, давали ей по виду всего лет двадцать с небольшим.

Фокусы даоса Даня

Господин Хань принадлежал к родовитой семье нашего уезда. Некий даос Дань умел ловко делать фокусы, и этот барин любил его за искусство, так что принимал его как гостя среди прочих.

Каждый день случалось так, что Дань, бывало, сидит или гуляет с другими людьми – и вдруг становится невидимым. Наш магнат все хотел, чтобы Дань передал ему эту тайну, но даос не соглашался. Хань настаивал, умолял, но Дань говорил ему на это следующее:

– Я не скуп на свое искусство. Боюсь только погубить путь моей правды. Если б тот, кому я вручу мою тайну, был благородный, достойный человек, то я не прочь. Иначе же некоторые возьмут и воспользуются этим средством для воровства… Вы, сударь, конечно, вне всяких на этот счет подозрений… А все же может статься, что вы, выйдя из дому и увидев какую-нибудь красавицу, влюбитесь и, скрыв свое тело, проникнете в чужую спальню… Тогда, значит, я помог преступлению и сею разврат! Нет, я не смею исполнить ваше приказание.

Магнат не мог принудить Даня силой, но в душе затаил злобу и тайком подговорил своих слуг побить даоса и осрамить его. Однако, боясь, что он убежит и скроется, Хань велел по всему пшеничному полю посыпать мелкой золой. Он рассуждал так, что если, как говорится, «левые пути»[263] и могут скрыть человеческое существо, то, во всяком случае, от его туфель непременно останутся отпечатавшиеся следы, по которым можно будет нагнать его и жестоко избить.

Затем он зазвал к себе Даня и велел своим слугам взять бычьи кнуты и выдрать его. Дань вдруг стал невидимым, но на золе действительно оказались следы туфель. Слева и справа набросились и стали бить где попало, но через минуту следы уже смешались… Хань вернулся домой. Пришел и Дань.

– Мне больше жить здесь нельзя, – сказал он, обращаясь к слугам. – Все это время я утруждал вас хлопотами… Теперь я пока расстанусь с вами, но думаю, что