Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

жить и без счастья, и посвятил свое существование долгу и благотворительности. А Маша почувствовала, что потеряла все – не только истинную, горячую любовь, но самых близких родных людей, да и саму Родину. Жила она теперь в холодном Дерпте, и тосковала, и умирала от любви к Жуковскому. Несколько утишило ее страдание лишь рождение дочери, но и то ненадолго. Все это видно из ее писем, горьких и отчаянных. Основная их мысль – это мольба к сестре и к Жуковскому, чтобы не молчали, не отворачивались от нее и не лишали ее своей любви. Поняла, что все лучшее, все прекрасное осталось у нее позади и было связано с Жуковским. А впереди теперь и навсегда лишь душевное одиночество, жизнь с чужими людьми и в чужой стране. В этой Лифляндии чувствует себя бедная Маша похороненной заживо. И даже смерть стала ей представляться желанной… Но читайте и судите сами…

29 апреля 1819 года Авдотье Елагиной

Мы опять с новой бодростью решились оставаться здесь еще год; будущим летом минут Мойеровы 6 лет, он возьмет отставку, и тогда авось Бог помилует жить, как наяву и во сне хочется. Теперь я опять стала старая, но четыре месяца назад мысль о возможности жить опять подле вас так меня избаловала, что я совсем было сделалась негодна для Лифляндии. Весенний воздух часто переносит в Долбино, и становится горько, горько! Избави тебя Господи знать эту несносную болезнь… Мишенское, Белёв, Долбино, Муратово, все старое, все воспоминания, все радости – все теснится в сердце и губит ту каплю радостей, которую здесь имею.

26 мая 1819 года Авдотье Елагиной

Твое присутствие опять даст сил на эти тяжелые два года, которые здесь должно мучиться. Мое здоровье расстроилось очень. Мойер надеется, что деревенский воздух поможет его поправить; но я не надеюсь. Бог с ним; право, мне так мало жалеть и желать осталось, что я, во всей силе слова, живу закрывши глаза. Одного только желать смею, покою поскорей! вам на это на меня сердиться не должно.

30 июня 1819 года Авдотье Елагиной

Благодарю тебя за письмо твое, душа моя. Оно опять воскресило сердце на несколько времени. Странные вы люди; кажется, ничего бы не значило вам любить меня немного, a для меня была бы целая жизнь любовь ваша. Нет, Дунька, что ни говори, как ни баюкайся с сердцемъ, a все надобно признаться, что мы расстались. Эта Лифляндия схоронила меня заживо для счастья.

Мойер ревнует меня к твоим письмам, он знает, что ты для меня, a ты еще все не веришь. Вероятно, что мне и умереть придется прежде, нежели вы меня совершенно узнаете. Тем бы лучше, потому что меньше будете жалеть обо мне; но вот эгоизм – мне уже больше этого не хочется. Иногда я желаю огорчить вас очень своею смертью и оправдываю это желание тем, что скоро, скоро утешитесь…

30 июня 1819 года Авдотье Елагиной

С некоторого времени я уверена, что мне недолго жить осталось – не хороните меня живую, дайте поблагодарить себя за жизнь. Жуковский советовал разлуку точно потому, что увидел все так, как я говорю, прежде, нежели я сама еще увидела. Мойеров отказ утешил меня несказанно. Теперь я опять думаю, что это лучше.

Да будет воля Божья! Когда я думаю о том, что мне скоро суждено умереть, я испытываю удивительное безразличие к настоящему, все мое сердце занимает только прошлое. Кто был так счастлив, как я? Как мне не благодарить со всяким дыханием Творца за жизнь. Правда, что она пройдет без пользы и без следов, но всякая хорошая мысль, хорошее воспоминание не есть ли крест на могиле.

***Я не дою сама корову, оттого что ее y меня нет, но на кухне стряпаю, ключи от погреба и от амбара y меня, и только в дурную погоду не смею бегать по хозяйству.

15 июля 1819 года Жуковскому

Милый друг, полно так безжалостно молчать. Право, я еще не могу привыкнуть к мысли, что это без резона, сердце против воли беспокоится. Хотелось бы на тебя сердиться и наказать молчанием, но выходит, что наказываешь себя больше, и поскорей за перо.

Мы живем теперь уже месяц y друга Цекеля, в 20 милях от Дерпта. Здесь столько весело, сколько в Лифляндии быть может; добрый наш хозяин делает все возможное, чтоб нам y него было хорошо и спокойно. Я беру ванны всякий день, и здоровье мое весьма поправилось; жалеем только об том, что через 10 дней надобно опять в несчастный Дерпт…

2 августа 1819 года Жуковскому

Вот мы и в Дерпте! Милый Жуковский… Сердце все еще не перестало роптать. Но ни слова о грустном, я затем только взялась за перо, чтоб отдохнуть с тобой немного. Мы возвратились сюда все здоровы, старая жизнь началась опять и, признаюсь, теперь кажется несноснее прежнего. Я было отдохнула в деревне и так было от всего отвыкла, что теперь шум и крик и cadet-ы (студенты) кажутся нестерпимы. Авось скоро привыкну.

27 августа 1819 г. Жуковскому

Мой добрый, хороший друг! благодарю тебя много за письмо твое. Дружок, ты не понимаешь, как твои письма мне нужны. Я обрадовалась последнему столько же, сколько бы могла тебе обрадоваться. Вспомни, что ты не писал с 8‑го мая; я выдумывала причины твоему молчанию, говорила, что это лень, но признаюсь тебе, что эта причина не могла служить утешением, потому что молчат от лени с людьми равнодушными. И так я в минуты самые тяжелые повторяла себе громко и тихо: он верно сердится! поверишь ли, что эта мысль была как будто утешением. Тебе в моем письме не понравилось malgré tout (все же. – Фр.).

Скажи, друг: когда очень грустно и когда ты молчишь непростительным образом, то не натуральны ли такие фразы? Я повинюсь тебе, что часто без резону бывает грустно. Моя жизнь столько хороша, сколько быть может; я нашла все, чего искала, покой совершенный и столько деятельности, сколько хочу; но несмотря на то бывают дурные минуты (может быть, от дурного желудка), и в эти минуты не рада жизни, потому что нет ничего старого, что прежде подкрепляло и утешало. Вы все от меня отчуждились. Ты не знаешь, жива ли я, да и не спрашиваешь. Дуняша в 6 месяцев написала один раз, в ответ на 4 письма, да и то затем, чтоб погневаться. Признаюсь, иногда хочется дома меньше покою, чтобы скорее вас забыть…

Вот и 5 сентября: мне не