Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

удалось кончить письма. Сегодня необходимее, нежели когда-нибудь, болтать с моим старым, древнейшим другом. Жуковский, мне часто случается такая необходимость писать к тебе, что ничто не может ни утешить, ни заменить этого занятия; я пишу к тебе верно два раза в неделю, но в минуту разума деру письма. Я бы желала посылать их тебе, но сперва надобно условиться: дери их ты и не отвечай ни на что.

Если в моих эпистолах тебе что не понравится, то не бранись и не задумывайся об этом; думай просто, что это последний отголосок в старину вами избалованного сердца, которое еще все плачет об своих игрушках и которое радо бы было переначать всю длинную жизнь снова, единственно для того, чтобы поиграть так блаженно. – С жиру собаки бесятся.

Знаешь ли, y меня невольно покатились ручьи слез из глаз. Я просила прощения y Бога в том, что мне завидуют и я не во всей силе ценю свое счастье; потом стала перебирать все прошлое и заключила тем, что даже и на самую несчастную, бурную жизнь y меня довольно запасу, чтоб все снести не с покорностью, a с радостью и благодарностью. В эту минуту мне жизнь стала так мила и драгоценна, что если бы представилась мысль о смерти, то она бы показалась несчастьем. Но в эту же минуту взгляд друга был мне так нужен, что эту же драгоценную жизнь отдала бы за него с восторгом. …

Когда мне случится без ума грустно, то я заберусь в свою горницу и скажу громко: Жуковский! и всегда станет легче.

«И в самой разлуке

Ты будешь хранитель невидимый взору, но видимый сердцу!

В часы испытания и мрачной тоски».

Смотри только, сдержи и то, что обещано в последних 12 строках и на что я надеюсь, как на будущую жизнь. Я не потеряла привычку делиться с тобой весельем и тоской. Милый друг, приезжай в декабре; ради Бога, сдержи слово. Теперь позволяю тебе писать редко, и не то, чего мне хотелось.

Позволь мне сказать тебе нечто, и прошу тебя отвечать на это. Мойер пришел в Renutkammer. Эверс (напрямик) говорит ему: «Как вы думаете, если мы хорошенько попросим Жуковского, может ли он согласиться занять здесь профессорскую должность?»

Мойер говорит, что ты считаешь себя ее недостойным и потому не согласишься.

Эверс начал доказывать, что под этой личиной скромности верно скрывается излишняя гордость, что если это место после того, которое теперь занимаешь, не покажется тебе слишком дурным, то ты сделаешь большую честь университету, согласившись принять место проф(ессора).

Возвратившись домой, Мойер начал мне доказывать, как бы ты прекрасно сделал, если бы отвернул демона и всю прелесть его, и поселился бы смирнехонько в Дерпте, в нашем доме; мы бы дали тебе 3 хорошенькие комнатки внизу и одну большую комнату наверху, в которую сделали бы теплую лестницу. Ты бы перестал терять свое драгоценное время.

С четырьмя тысячами пенсиону и 6000 жалованья ты бы жил в Дерпте как князь – вообрази, что бы сделал для потомства!

Прощай, Жук, думай о моем плане! Вообрази, как бы мы стали поживать; я бы хозяйничала за тебя. Напиши одно слово – и я уберу комнаты, как игрушку, – право, оживу опять. Милый, милый друг, не променяй настоящего счастья за тень его. Чем ты пожертвуешь? Двор malgré tout (все же) не может тебя привязать навсегда. Там тебя ценить не умеют, твоя прелестная жизнь теряется.

Здесь ты будешь с людьми, которые знают, что ты; тебя все обожают; ни один не завидует. Правда, что название учителя принцессы гораздо wohlktingender (более звучно. – Нем.) звания профессора, но ты возвысишь его.

13 ноября 1819 г. Жуковскому

Милый друг! опять нет от тебя целый век ни строчки! Как можешь ты так жить? Петербург засушил тебя совсем – проклятый Петербург! Признаюсь, что я кляну его довольно часто. У нас все хорошо, если ты неравно захочешь что-нибудь знать об нас. Часто, часто бывает грустно о прошедшем и невероятно настоящее – и часто не понимаю тебя! Ne vous en déplaise (не расстраивайся из-за этого). У меня теперь новая радость, взяла себе трехлетняго ребенка, который очень забавен и делает мне материнские заботы. Перечитываю письмо твое, в котором так feierlich (торжественно. – Нем.) обещаешь приехать зимою, но не верю зимнему обещанию больше летнего. Успеешь ли ты в Петербурге об этом подумать? – Voilà des piquanteries à la Pratassof (эти пикантные замечания а ля Протасов. – Фр.), но признайся, что ты их заслужил. Ты отвык радоваться нашими письмами, а потому не имеешь нужды и к нам писать. He глупо ли это, что всегда, когда мне грустно, то так хочется писать к тебе, что не могу отвязаться от этого хотения, и ты все получаешь от меня одни бредни. Дурачок, не забудь, что ты мой милый ангел. Бог с тобой.

20 января 1820 г. Жуковскому

Здравствуй, мой ангел Жуковский. Завтра великий день в наших анналах. Обнимаю тебя – и прошу Бога сохранить тебя нам. На почту буду много писать тебе, a теперь скажу только об деле: я взяла смелость купить тебе на простыни вместо холстины, которая бы стоила 110 руб., коленкору, из которого вышло 3 простыни и стали 18 руб., a так как ты спишь на матрасе, то коленкоровые простыни не хуже холстяных. Рубашки твои шью прилежно и надеюсь с первой оказией уже несколько прислать. Прощай, мой ангел; будь здоров, a y нас все хорошо. Доктор Пандер, который отдаст тебе все это, пробудет около двух месяцев в Петербурге, и так ты можешь прислать с ним портрет свой. Прощай, рожица! люблю тебя.

17 марта 1820 г. Жуковскому

Добрый, несравненный Жуковский, благодарю тебя за милое письмечишко; хотя оно и очень коротко, но ясно. Крузенштерн много о тебе рассказывал. После твоего отъезда я было написала к тебе большое письмо, но оно слишком отзывается бурным нравом – признаюсь тебе, что я часто срываю сердце на неудачи – письмами к тебе, и намерена сделать целую коллекцию, которую вручу тебе при свидании, таким образом, и мне хорошо, и тебе недурно… отвечай, миленький, через неделю. Утешь, пожалуйста. За очки целую твои ручки, они несравненно хороши. Деньги пришлю с первой оказией. В последнюю пятницу читали сочинение Sturz’a (свержение. – Нем.) об немецких университетах и критику на оное. Ты нас сблизил с Вейраухом, надеюсь, что теперь навсегда. Прощай, моя душа. Я рисую твою картину очень прилежно, и до