Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

первый раз сошла вниз: как же мне сегодня не писать к тебе? Сестра, душа, сердце – хотелось бы выдумать какое-нибудь милое имя, но лучше не умею, как дочь. И так, дочь моя Дунька! Наша дочь Катя так мила, что всегда, когда я ее подержу часа два на коленях, до смерти захочется писать к тебе. Сестра, y нее прелестные голубые глазки, курносенький нос, и брови такие ужасные, что Мойеровы ничего в сравнении с ее лесом; a личико будет Дашино!

О, мой маленький ангел! Как часто думаю я об ней, она нас обеих ангел-хранитель! Сейчас заиграл мой добрый Зейдлиц на своем кларнете.

Жуковский проехал через Дерпт за две недели до Катьки; он не благословил ее путешествия на свет Божий, не он и крестил ее – вообще день крестин не был праздником. Кроме несравненной нашей маменьки не было никого из моих. Басурмане же не умели даже дать ей крестика. Сашка не могла приехать, a ты не могла даже знать дня. Друг мой, пиши теперь чаще! если бы ты знала, что значат в Дерпте твои письма?

21 января 1821 г. Жуковскому

Ангел мой! Мы получили твои три милые, несравненные письма, и я на все три вдруг буду отвечать тебе. Вместе с Сашей! Жуковский, этим счастьем мы тебе обязаны. Ах, я всем хорошим, всем счастьем тебе, одному тебе обязана, так за это новое не нужно благодарить особенно. Нам удивительно хорошо вместе, и мне непонятно, как могла я прожить эти 19 месяцев и не видать ее! Милый ангел! какая y меня дочь! что бы дала я за то, чтоб положить ее на твои руки. Этот прелестный ребеночек так мила и добронравна, что ее поневоле должно любить без памяти. Что за милая рожица!

27 января 1821 г. Жуковскому

Послезавтра, друг милый, несравненный, твое рождение! Ты будешь сердцем y нас чаще обыкновенного, а я едва ли чаще буду с тобой.

Ты y меня в сердце так, как должно, в будни и в праздники; но прошедшее больше бунтовало, и Катька с своими голубыми глазами не всегда могла усмирить бурю. Теперь я умна; сейчас возвратилась от Зенфа, где не умолкаючи о тебе говорила; старик начал фразу тем, что ты необыкновенный человек, obgleich ein Russe (хоть и русский. – Нем.) Я вступилась за честь отечества, a он в защищение требовал, чтоб я назвала тебе подобного. Но и он признаться был должен, что не в одной России тебе нет подобного. Ах, мой Жуковский! до смерти тебя л ю б л ю. Не подумай, чтоб я это для тебя написала, нет! я сама не знаю, как оно вырвалось из сердца – от его избытка вероятно!

7 февраля 1821 г. Жуковскому

Милый, добрый друг! Сейчас получила письмецо твое. Ах, мой Жуковский! как мне не быть счастливой, когда ты есть на этом прелестном свете! Думать о тебе есть уже чувствовать рай Божий. И здесь все говорит мне о тебе, во всем нахожу твою ангельскую душу. Катька моя (которая еще ни разу не встречала глаз твоих, бедняжка) напоминает о тебе, как будто ты и она одно. – Вероятно потому, что я вас обоих одинаково люблю. Так, друг мой, душа моя теперь полна, я чувствую такое спокойствие и довольство, какое слишком хорошо для здешнего мира. Если что иногда взволнует душу, то взгляд на нее опять возвратит все хорошее. Я еще ни разу об ней не молилась, мне страшно самой попросить что-нибудь y Отца для нее.

19 апреля 1821 г. Жуковскому

Милый друг! я могу жить и не посылать к тебе своих писем, жить и не получать от тебя (даже) ни строчки, но не писать к тебе – дело не идет! Bon gré mal gré (волей-неволей. – Фр.) ты должен быть помощник в добром и дурном, с тобой хоть іmаginairement (воображаемый. – Фр.) должна делить радость и горе, чтоб чувствовать во всей силе первое и усладить последнее. Нет, душенька, никакие власти не способны нас разлучить! Я так привыкла всякое чувство относить к тебе, что эта вторая натура необходимее для меня первой.

Сегодня ровно полгода моей дочушечке, как же не написать страничку к моему ангелу?

Письмо Елагиной (без даты) о своей мечте перебраться жить в Россию

Ищи Мойеру место в Москве. Он говорит, что если дадут ему квартиру и дрова, то он доволен будет 2000 жалованья. Здесь y него 6000; но далеко от вас. Душа, что, если бы это тебе удалось?

11 декабря 1821 г. Жуковскому

Ангел мой Жуковский! Где же ты? все сердце по тебе изныло. Ах, друг милый! неужели ты не отгадываешь моего мученья? Бог знает, что бы дала за то, чтобы видеть одно слово, написанное твоей рукой, или знать, что ты не страдаешь.

Ты мое первое счастие на свете. Катька мне дорога, мила, но не так, как ты. Теперь я это живо чувствую! Ах, что с тобой делается? Je me berce d’espérance sur ton compte, je me représente tel et tel obstacle à ton retour, mais rien ne me console ni même ne me distrait véritablement (Я возлагаю на тебя большие надежды, я представляю себе те или иные препятствия на пути твоего возвращения, но ничто не утешает меня и даже не отвлекает меня по-настоящему. – Фр.). Катька была больна, я уверена была, что она умрет, и тем больше мне ее жаль было, что ты ее не видал и не так любил, как должно. Катька выздоровела, a ужасное мученье меня не покидает. Мне все кажется, что счастье показать тебе ее сверхъестественно и что если она не умерла, то с тобою сделалось несчастье, что, поскупившись тою жертвою, я должна буду принести еще важнейшую! Ah, ne me condamne pas! Il est naturel de craindre jusqu à l’Imbécilité quand on aime, comme je t’aime. Cher ami! mon coeur est si plein! Il a tant besoin de s’ouvrir à toi, de te demander secours contre la vie – et c’est pour toi que je dois craindre. (Ах, не осуждай меня! Естественно бояться до глупости, когда любишь, как я люблю тебя. Дорогой друг! мое сердце так полно! ему так необходимо открыться тебе, попросить тебя о помощи от жизни – и именно за тебя я должна бояться. – Фр.)

He вижу, что пишу, но эти слезы уже не помогают! Я вчера ночью изорвала и сожгла все письма, которые тебе написала в течение этого года. Многое пускай остается