Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— Ладно, папа. Сейчас пойдем… Соберу бельишко да и…

Витя потянул на себя одеяло и вставать не собирался.

— Витя! Витя… Папа баню истопил, велит идти мыться…

— Вместе, что ли?

— Ну… может, ты пока мыться будешь, я в предбаннике подожду. Только так ведь не бывает у добрых людей. А они, родители-то, ведь не знают, не представляют, что… Давай, вставай. Вставай-вставай! — я подала своему Вите белье-обмундирование: положила чистые папины кальсоны, папину нижнюю рубаху, а верхнюю рубашку сняла с вешалки, из самодельного шифоньера, выбрала у брата, которая побольше. Себе тоже чистое бельишко положила, а на себя под халат надела армейскую рубаху, чтоб потом все снятое выстирать — семья-то ого-го-го получается, почти как раньше. Слезы к горлу подступили, но я тут же справилась с собой и, чтоб уж совсем отвлечься, стала щекотать мужу подошвы, откинув одеяло, и тут только удивилась: до чего же они, ноги, у моего мужа большие! Надо же!

Витя зашел в баню, повесил снятую одежду на жердь почта над каменкой, чуть только в стороне, задел таз, уронил, выдал первый мат, не то спросонья, не то от досады. Собрался воду наливать, ковш вроде оловянный, давнишний еще, увесистый взял и, не донеся его до бачка с горячей водой, поглядел на меня. А я стою у порога, тереблю тесемки от рубахи и всю меня колотун бьет, изнутри так прямо взбулындывает, и никак я не могла унять в себе эту дрожь, хотя в бане не то что тепло, жарко. И тут мой муж не выдержал:

— Ты зачем сюда пришла?! Мыться или меня караулить?! Чего торчишь тут? — И как полетели в меня и на меня матюки. Будь бы то камни — забили бы до смерти! Но это ж не камни. Додумать я уж не смогла, не помню, как скинула с себя ту рубаху, прямо с неразвязанными тесемками, нашарила второй таз, схватила ковш, крючком зацепленный за край бачка, пощупала на мокрой лавке мыло — не нашла — и принялась мыть голову. Вспомнила, как до войны мы всегда головы мыли щелоком: ставили ведро на привычное место, в углу, и или наливали через край, или осторожно черпали, чтоб не взбаламутить. Голова щелоком хорошо промывается, и волосы потом как шелковые делаются. Заглянула в тот заветный уголок в конце лавки, налила…

— Тебе че, воды мало, тянешься с ковшом куда не надо! — снова вскипел Витя, но уж не так, как вначале, но еще поматерился для порядку.

— Там щелок приготовлен… голову мыть…

— Так бы и сказала…

Витя еще и на полок залез, чтоб попариться, а я никогда не парилась и направилась уже было к двери, чтоб еще разок окатиться да и в предбанник — одеваться.

— А кто на каменку сдавать будет? Папашу звать?!

И тут я решила: человек мыться намеревается основательно, чтоб все, как у людей.

Когда мы вернулись из бани, на столе уже стоял самовар.

Иван Абрамович собирался домой, мол, заждались дома, беспокоятся: «Ну, с легким паром вас. Рад был познакомиться с тобой, Виктор. Надеюсь, да почти уверен, что жизнь у вас наладится, молодые. Милости просим к нам. Конечно, угощение будет незавидное, так теперь пока время такое. Все наладится. Дорога установится — по реке и не заметите, как дойдете. Ну, всем еще раз до свиданья… Виктор, Маруся, — Иван Абрамович покашлял в кулак и с улыбкой повинился, — уж не обижайтесь, что за воров принял. Ну, до свиданья!»

На другой день мужчины наши отправились на реку — вмерзшие в воду плоты вытаскивать. Почти всегда еще до заберег, до шуги успевали приплавить сено и плоты вытащить. В этот раз не получилось — помощников-то считай не осталось, вот и не вытащили плоты на берег вовремя.

Уработались мужики, усталые, намокшие явились, а у Вити моего — и нос набок. Уже сидя за столом, опорожнив бутылку мутной самогонки — с устатку да для сугреву, разговорились. Бутылку ту Иван Абрамович выставил по случаю удачной продажи мяса. Немного отпили тогда, остальную сегодня, когда работники, целый день выдалбливавшие обледенелые бревна-плоты из реки на берег, очень в этом нуждались. Тут я и узнала о случившемся на берегу, когда Азарий выпустил из рук комель дерева раньше чем Витя, — не враз — и вершиной, вершина та все равно что бревно, только чуть потоньше — она-то спружинила и тюкнула мужа моего по носу… Как и что там происходило, как папа был расстроен, ругал сына, мол, ты же не первый раз имеешь с этими бревнами дело, а парню впервой, непривычен он пока к этой, к «нашей» работе, дак нет штобы поосторожней, тебе ровно игрушки… ошпентил парня по лицу…

— Витя!.. Витя!.. Глаз-то хоть не задело ли, не повредило ли? Со мной тоже за жись-то всякое бывало, и терпенья нет от боли никакого, в глазах искры замелькают, но когда кровь пройдет — полегчает маленько… Што теперь сделаешь? Случилось дак, уж што теперь? — И опять к сыну: — Глядеть же надо, приноравливаться. Один-то много ли натаскаешь?..

А братец мой винился перед Витей, снег к носу все прикладывал, отбрасывал пропитанный кровью, лепил комок из свежего и снова к лицу зятя и уже как бы близкого друга — они быстро сроднились, сдружились, и уж навсегда.

Пока мужики работали «на сплаву» — вытаскивали из воды обмерзлые бревна, я выстирала Витино обмундирование, высушила. И так нагладила Витину гимнастерку и брюки — загляденье: ни складочки, ни морщиночки! Медали и орден приспособила на определенное им место, носовой платок в брючный карман положила и повесила так, чтоб видно было не только белый подворотничок и блестящие пуговицы, но и боевые награды. Повесила на стул — как войдешь в комнату, сразу и увидишь. Сапоги начистила. А себе погладила только юбку, сложила ее на сиденье стула, а сверху кофточку, которую связала еще в Станиславчике, из немецкого мешка из-под сахара: голубая кокетка, манжетики и резинка внизу, остальное — рябое, бело-голубое, красивенькая кофточка получилась, а пуговку сменила на более подходящую. Выбрала в банке из-под монпасье, тоже начистила сапоги, разыскала довоенную свою шапку-берет, только из толстой белой шерсти, — тетя Тася еще показывала мне тогда, как вяжут береты. Пригодился тот берет мне очень!

Витя несколько дней подряд провел в военкомате в ожидании соответствующих документов, снес на барахолку, которую и барахолкой-то было назвать нельзя — просто толпа разного народу, то реденькая, то поплотнее, и там либо меняли, либо продавали-покупали, — продал новую пару