Непокорённые - Валерий Николаевич Ковалев

матрацами, между ними тумбочки. У разбитых окон стол и перевернутые табуретки. На стенных обоях надписи фломастерами «Украина понад усэ!» «Смэрть москалям!» и еще много подобного рода.

— Не иначе квартировали нацики. — Казак поднял стволом автомата валявшуюся на полу куртку с трезубцем на шевроне и отбросил в сторону.

— Лафа, братва! — пощупал матрас Сарацин. — Уже и не помню, когда на таком кемарил.

Стянув с себя амуницию, все завалились на койки и уснули мертвецким сном. Юрке приснилась Оля, они вместе плыли на лодке по Северскому Донцу. Жена смеялась, он греб веслами. Потом Оля исчезла, а лодку принялось качать.

— М-мм, — Юрка с трудом открыл глаза.

— Подъем, Грач! — теребил за плечо стоявший рядом Казак. — Айда шамать!

В окна заглядывало вечернее солнце. Конг, насвистывая, накрывал стол и расставлял кружки, Дед взрезал финкой консервные банки. Когда расселись вокруг, Грек водрузил на него две бутылки водки.

— Откуда? — выпучили глаза остальные.

— Трофейная! Ротный презентовал. Ведьма, наливай.

Употреблять горячительное во время боевых действий в ЧВК запрещалось, но запрет порой нарушался. Сковырнув «кепку» с первой бутылки, Ведьма набулькал в кружки поровну. Взяв в руки свои, все взглянули на командира.

— За то, что пока живы! — сказал Грек. Кружки дружно звякнули, все выпили. Принялись закусывать.

— Нехилую горилку пьют укропы! — отправил в рот шмат тушенки Сарацин.

— Что-что, а её и сало хохлы делать умеют, — сжевал намазанную сыром галету Казак.

За первой бутылкой разлили вторую и навернули весь сухпай. Потом на сухом горючем сварили в котелке чай и, прихлебывая из кружек, с наслаждением закурили.

— Да, жить, как говорится, хорошо! — выдул вверх струйку дыма Казак.

— А хорошо жить ещё лучше! — добавил Ведьма.

Остальные, вспомнив известный фильм Гайдая, загоготали.

Глава 16. Ранение. Негаданный отпуск

8 мая Попасная была освобождена. Вагнеры отпраздновали победу.

После нескольких дней отдыха колонна «музыкантов» на грузовиках и бэтээрах с БМП, за которыми следовали «грады» со ствольной артиллерией, выдвинулись в сторону Лисичанска.

Завязались ожесточенные бои, город к июню тоже был взят совместно с российскими частями, а в Северодонецке Юрку тяжело ранило. Случилось это при штурме химического комбината «Азот». Осколок разорвавшейся мины, пробив бронежилет, застрял в грудной клетке.

Дед с Конгом вытащили Юрку из-под огня и погрузили в санитарную «мотолыгу»[156], где уже находились другие раненые. Как только захлопнулись дверцы сзади, транспортер, взревев мотором, покатил к выезду из города. Парень с оторванной ногой рядом мучительно стонал, кто-то звал маму. Юрка, сцепив зубы, молчал, а потом потерял сознание.

В Луганском госпитале ему сделали операцию, а через пару недель ещё с пятью вагнеровцами отправили на долечивание в тыловую Брянку. Там, в больничном городке, их определили в палату для выздоравливающих.

Рядом находились ещё несколько палат, там располагались ополченцы. А в одной — четверо, изукрашенных наколками. Вели эти себя вызывающе и нагло. Как рассказали палатные сестры, то были бывшие зэки из армейского подразделения.

— Оскорбляют врачей и нас, нарушают режим и требуют к себе особого отношения.

— В комендатуру сообщали? — спросил один из вагнеров с позывным Горыныч, до ранения — командир взвода.

— А что толку? — сказала одна. — Оттуда приедут, постращают и все. А этим как о стенку горохом!

На следующий вечер после ужина соседи добыли где-то водки, усугубили и стали орать под гитару блатную песню:

Таганка — все ночи, полные огня,

Таганка, зачем сгубила ты меня?

Таганка, я твой бессменный арестант,

Погибли юность и талант в твоих стенах!

— Заколебали, суки! — встал с койки бывший взводный. — Давай осадим? — взглянул на Юрку.

— Давай, — отложил тот в сторону книгу.

— И я с вами, — поднявшись, сунул ноги в тапки ещё один с позывным Лазарь.

Выйдя из своей палаты, они направились в соседнюю.

— Хто такие? — уставился на гостей один из компании, с золотыми зубами, а гитарист прижал рукой струны.

— Кончайте бузу, ребята, — лениво сказал Горыныч.

— А хуху не хохо? — Подмигнув своим, встал со стула золотозубый и тут же получил кулаком в челюсть, обрушившись на пол.

В тот же миг, шагнув вперед, Юрка вырвал у гитариста инструмент. Хрясь! — обрушил на бритую башку.

— Ухи мои! Ухи!.. — взвыл тот, а ещё один, схватив со стола бутылку, трахнул ею по батарее и с «розочкой» руке бросился на Горыныча.

— Стоять! — рявкнул Лазарь. В лоб зэку уставился черный зрачок «ТТ».

— Понял-понял, начальник, — выпустив из ладони «розочку», поднял руки тот.

— Значит так, засранцы, — обвел Горыныч взглядом бузотеров. — С этого момента чтоб у вас было тихо! А не то поотрываем головы. Усекли?

Ответом было молчание.

— Не слышу! — повысил он голос.

— Ясно, поняли… — ответили вразнобой зэки.

— За собой все убрать! — кивнул на бутылочные осколки Горыныч.

Выйдя из палаты, они увидели рядом перепуганных дежурного врача и медсестру.

— Они больше не будут, — успокоил их Юрка. — Если что, скажите нам.

— Где взял пистолет? — спросил бывший взводный Лазаря, когда вернулись к себе.

— Трофейный. Заныкал на всякий случай.

— Понятно…

Утром перед завтраком в палату зашли золотозубый с гитаристом.

— Вы того, ребята, извините. Мы не знали, что вы вагнера.

— Проехали, — жужжа бритвой, сказал Горыныч. — Свободны!

Пару раз в неделю выздоравливающих отпускали в город, и в первое же посещение, купив там смартфон, Юрка позвонил Оле, а потом маме, сообщив, что жив-здоров и находится в тылу. А ещё перевел им на карточки по четыреста тысяч из своей зарплаты, составившей за истекшие месяцы аж миллион двести. Полста тысяч обналичил себе на покупки.

В августе Юрка прошел врачебную комиссию, признавшую его годным для прохождения дальнейшей службы, а ещё получил двухнедельный отпуск. Распрощавшись с друзьями по палате и купив медперсоналу торт, он доехал на маршрутке к стоянке такси в центре.

Было одиннадцать утра, в небе нежарко светило солнце, на деревьях чирикали воробьи. Для начала, зайдя в магазин с вывеской «Шахтерский», купил там две бутылки водки, круг колбасы, несколько банок шпрот, головку сыра и кирпич ржаного хлеба. Сложив все в рюкзак, повесил на плечо и вышел наружу.

— В Ирмино, отец, — остановился у одного из автомобилей с пожилым водителем.

— Садись, солдат, — кивнул тот. — Отвезу.

Через двадцать минут «пятерка», миновав Стаханов, свернула с трассы. Въехав в город, остановилась на одной из улиц у дома, где жил брат отца. Расплатившись, Юрка вышел из машины и направился к калитке в воротах. Открыл, вошел во двор: «Хозяин!»

Из огорода позади дома появился дядя, подслеповато щурясь, зашаркал калошами к вошедшему. Не доходя пары метров, остановился.

— Племяш, никак