Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

Утро в нашей старой квартире началось с утробного, заунывного гула, исходившего из кухни. Степанида канючила так самозабвенно, что спросонья мне почудилось, будто в доме покойник. Я попыталась было зарыться лицом в подушку, надеясь вернуть обрывки сна, но реальность бесцеремонно постучалась в виски: Варенька и вчерашний триумф над Полушкиным.

Степанида, к слову, последние дни пребывала в состоянии религиозного экстаза, перемешанного с лютой гордостью. Статус экономки в трехэтажном белом особняке с собственной оранжереей льстил ей куда больше, чем любые прибавки к жалованью. Она уже видела себя грозой челяди, распоряжающейся закупками провизии в масштабах, достойных императорского двора.

Накинув халат, я вышла на кухню и замерла в дверях. Картина была достойная кисти передвижников. За столом сидели Катерина и Варя, а перед ними, на табурете, буквально растеклась Степанида. Моя суровая кухарка, женщина, способная одним взглядом разогнать стаю бродячих собак, сейчас ойкала, всхлипывала и с размаху хлопала себя по тяжелым коленям. Варя же, бледная и пугающе спокойная, что-то тихо шептала, едва шевеля губами.

— Отставить мне тут обрабатывать честную женщину, — негромко, но властно произнесла я, проходя к кофейнику.

Степанида, оказывается, не бурчала — она ревела в три ручья, размазывая слезы по красным щекам широким жестом.

— Это правда всё, барыня, и я сейчас не Сирин, — отозвалась девочка, даже не повернув головы. Её незрячие глаза были устремлены куда-то в район Степанидиного фартука. — У вашей Степаниды хоть и хитрости на троих, а сердце доброе, пахучее. С такими я по-хорошему...

Катерина, подперев щеку рукой, скептически покачала головой, пытаясь донести до Вари суровую правду жизни:

— Ты ей не верь, деточка. Эта «добрячка» вчера на рынке приказчика до икоты довела из-за пучка петрушки. Дьяволица в юбке, как есть дьяволица!

Но Варя осталась безучастна к ее речам. Она словно видела в Степаниде то, что та годами прятала за слоями ворчания, пары десятков лишних кило и хозяйской преданности.

— Все, дело сделано, деньги надо забрать, — резкий, сухой голос Луки разрезал кухонную идиллию. Он материализовался на подоконнике, брезгливо обходя стороной лужу пролитого чая. Бес бросил короткий взгляд на рыдающую экономку и хмыкнул: — Я же говорил, Анна, эта девчонка заставит реветь даже медведя-шатуна.

В дверь постучали сразу после его слов. Я хотела-было сказать, что хоть какой-то толк от Луки появился, раз он начал чувствовать гостей, но решила не обижать беса.

Я открыла сама. Те двое ребят, что привели Варю накануне, стояли за дверью. Один из них, Мишка, молча протянул мне тяжелый кожаный саквояж. Я даже не стала его открывать — в этом мире были вещи поважнее простого пересчета ассигнаций. Я знала, что Полушкин вывернул карманы до донышка, лишь бы успокоить ту бурю, что зажгла в его голове Варвара.

Варя поднялась, поправила складки своего нового, дорогого платья и подошла к Степаниде. Она ласково, почти по-матерински, погладила женщину по голове и что-то быстро нашептала ей прямо в ухо. Степанида мгновенно затихла, и на её заплаканном лице вдруг расцвела такая широкая и светлая улыбка, какой я не видела у неё за все время нашего знакомства.

— Обращайтесь, барыня, если чего подобное будет, — Варя мотнула головой в сторону мешка, который держал её спутник, и в её голосе прорезалась сталь. — Нам теперь точно всем хватит. И на дом, и на обувку, и на... будущее.

Она вышла в парадную, сопровождаемая своими верными тенями. В этом изысканном наряде, с идеальной прической, сделанной Катериной, она выглядела как маленькая принцесса в окружении двух побитых жизнью отщепенцев. Странная, пугающая и прекрасная компания.

Глава 52

Денег теперь хватало на всё: и на собственный выезд, и на ту перепланировку, от которой у Степаниды подергивался левый глаз, и на троицу вышколенных слуг, чей минимум был продиктован не жадностью, а необходимостью сохранять приватность.

Особняк в итальянском стиле требовал ухода, но я не собиралась терпеть в этих стенах лишние уши. Дом должен был стать крепостью, где каждый шепот поглощался бы дубовыми панелями, а не разносился сплетнями по петербургским кухням. Все последние дни я, стиснув зубы, заставляла себя не думать о «деле первенцев». Оно было закрыто для меня ротмистром, запечатано казенным сургучом и мужским высокомерием.

Чтобы не сойти с ума от бессилия, я с головой ушла в чертежи. Мы проводили дни в особняке, среди облаков известковой пыли и грохота молотков. Катерина носилась между рабочими, как тропический ураган; её звонкий голос заставлял трезветь даже самых ленивых подмастерьев.

— Нет, любезный, — выговаривала она маляру, — этот колер не «небесный», это цвет испуганной лягушки! Хозяйка желает глубокую лазурь, а не это недоразумение!

Лука, невидимый для простых смертных, вальяжно прохаживался по лесам. Иногда он зависал под самым куполом оранжереи, разглядывая кладку, и вдруг выдавал:

— Анна, скажи этим косоруким, чтобы убрали балку в западном крыле. Там за ней пустота, замурованный воздуховод. Если пробить — в библиотеке будет тяга, как в хорошем камине, и никакой сырости.

Я перевела взгляд на мастера, в точности повторив совет беса. Когда через час балка была демонтирована и из открывшегося зева пахнуло сухим, старым теплом, мастер только перекрестился, глядя на меня со смесью ужаса и почтения.

— Знаешь, Лука, — тихо произнесла я, когда мы остались в комнате одни, — твой совет по поводу вентиляции был... блестящим. У тебя на редкость архитектурное чутье для существа, привыкшего разрушать.

Бес, который в этот момент пытался балансировать на душке большой деревянной бадьи, замер. Его обычно подвижное, насмешливое лицо вдруг окаменело. Он выронил трость, и я почти физически ощутила, как по комнате прошел холодный разряд. Прозрачные глаза расширились, рот приоткрылся, но ни одного колкого слова не вылетело. Он потерял дар речи — впервые на моей памяти.

— Ну, не надо так драматизировать, — усмехнулась я. — Ты же любишь признание.

Он только тряхнул головой, рассыпая вокруг мелкие искры, и растворился в тенях, так ничего и не ответив. Мы вернулись на съемную квартиру уже в глухой темноте. Город тонул в мазутной жиже ночи, фонари едва пробивали туман. У двери я обнаружила два конверта. Сердце предательски екнуло — я ведь не оставила ротмистру адрес особняка, а значит, жандармерия искала меня здесь.

В первом конверте, пахнущем дорогим одеколоном и дымом, лежало приглашение в