Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

закрытый игорный клуб. Я отложила его в сторону — это могло подождать. Но второй... Бумага была дешевой, шероховатой. Когда я вскрыла её под несмолкаемый спор Катерины и Луки о том, какой сорт стейка лучше — с кровью или «подошва», мир под моими ногами просто перестал существовать.

Строчки были неровными, рваными. Перо цеплялось за бумагу, оставляя кляксы, словно у пишущего дрожали руки в предсмертной лихорадке.

«Анна, книга у меня, поторопитесь. Я дома. Никому не говорите о письме».

Снизу стояло размашистое: Алексей Добролюбов.

— Лука, за мной! — крикнула я, срывая с вешалки плащ. Я не помню, как мы летели вниз по лестнице. Не помню, как я, забыв о собственном экипаже, который уже мирно спал в конюшнях за домом, яростно махала случайному извозчику.

Лука молчал. Он дышал мне в спину холодным, озоновым жаром, и это пугало меня сильнее любого крика. Дверь в квартиру Алексея была не просто не заперта — она стояла приоткрытой, словно приглашая беду войти. Я влетела внутрь, ожидая увидеть кровь, борьбу, следы погрома... Но в комнате было тихо. Слишком тихо.

Алексей лежал на постели, не сняв сапог. Его лицо цветом напоминало несвежий гипс, а глаза, обычно такие ясные и теплые, теперь были устремлены в потолок, в одну точку, которую видел только он. Когда я припала к нему, он дернулся, узнавая меня.

— Я не... не могу дышать, Анна. Оно... давит, — прохрипел он, и звук этот был похож на скрежет металла по кости. — Книга...

Он зашелся в жутком, сухом кашле, который буквально выламывал его тощее тело из суставов.

— Лука, останься с ним! — приказала я, не оборачиваясь. Я выскочила на улицу, где извозчик — крепкий, бородатый мужик с глазами, привыкшими ко всякому — неторопливо справлял нужду за своим экипажем.

— Живо наверх! — выдохнула я, сунув ему в руку золотой. — Там господин умирает. Вынеси его к экипажу, быстро!

Мужик, оценив вес монеты, не стал задавать вопросов. Пока он, взвалив Алексея на плечо, как мешок с овсом, сносил его вниз, мы с Лукой устроили в комнате настоящий хаос. Мой бес, проходящий насквозь всего, что нельзя было съесть, сейчас швырял подушки и переворачивал кресла с яростью одержимого.

— Где она?! Где эта проклятая бумага?! — рычал он, и я видела, как мебель в комнате начинает вибрировать от его гнева.

— Под матрасом! — крикнула я, заметив краешек темной кожи. Мы нашли её. Книга была тяжелой, пахнущей могильной землей и старой кожей.

Я, не глядя, завернула её в сорванную со стола скатерть. В Первую Градскую мы не ехали — мы неслись. Возница, почуяв запах еще одной премии, гнал лошадей так, что колеса едва касались булыжников. Алексей хрипел у меня на руках. Его голова лежала на моем плече, и я чувствовала, как жизнь уходит из него тонкими, ледяными струйками. Книга на моих коленях казалась раскаленным свинцом.

Возле больницы кучер притерся прямо к крыльцу, высекая искры из камней. Охрана, завидев ночных гостей, преградила путь штыками, но на крик, к нашему счастью, выскочил Иван Ильич. На нем был халат, забрызганный какими-то бурыми пятнами, а глаза ввалились так, будто он сам был наполовину в могиле.

— Анна Львовна? — он осекся, глядя, как извозчик выносит Алексея. — Неужели...

Меня не пустили в закрытый блок. Санитары подхватили Алексея, и тяжелые двери с лязгом закрылись перед моим носом. Иван Ильич задержался на секунду. Я посмотрела на него — в этом взгляде был единственный вопрос, на который я боялась услышать ответ.

«То ли это, о чем я думаю?»

— Да, это оно, Анна Львовна, — горько ответил он, кусая губы. — Двенадцатый. Но теперь... теперь бороться с этой бедой некому. Мы опоздали. И почему он? Ведь он сильно старше остальных? – его вопросы были заданы будто вовсе не мне. Договорив, он отвернулся и вошел внутрь. Двери закрылись.

Я осталась стоять на пустом крыльце под косым питерским дождем. Отчаяние, густое и холодное, хлынуло в легкие. Оно сжало меня, как тиски, лишая возможности даже плакать. Все наши интриги, все золото Полушкина, весь шик нового особняка — всё это стало прахом перед этим простым и страшным «опоздали».

Мы ехали обратно. Город проплывал мимо, как декорация к дурному спектаклю. Я сидела, вжавшись в угол сиденья, не чувствуя ни холода, ни влаги на лице. И вдруг я почувствовала это. Теплые, крепкие руки легли мне на плечи. Это не было дыханием или сквозняком. Это были настоящие, осязаемые объятия. Лука придвинулся ко мне, и я почувствовала тяжесть его головы, прижавшейся к моей, почувствовала, как его невидимая оболочка обретает плотность, чтобы стать моей защитой. Он обнимал меня так, словно хотел забрать на себя хотя бы часть той боли, что разрывала меня изнутри.

— Мы еще не проиграли, Анна, — прошептал он прямо мне в сердце. — У нас есть книга. И у тебя есть я. А я не отдаю свое смерти просто так. Я прикрыла глаза, впервые за долгое время позволяя себе просто быть слабой в объятиях монстра, который оказался единственным, кто не предал. Позади остался умирающий друг, впереди — неизвестность, а на коленях, завернутая в скатерть, лежала тайна, которую еще только предстояло разгадать.

Глава 53

Дома воздух казался густым и неподвижным, словно застывшее желе. Катерина кружила вокруг меня, ее движения стали мягкими, обволакивающими; она то поправляла шаль на моих плечах, то пододвигала поближе низкую скамеечку для ног, заглядывая в глаза с такой преданностью, от которой становилось больно.

Лука же вел себя странно. Его обычная колючая ирония испарилась, уступив место какой-то древней, тяжелой тактичности. Он говорил с Катериной тихо, почти ласково, и на мгновение мне почудилось, что передо мной не саркастичный демон, вечно требующий крови и зрелищ, а заботливый старший родственник, охраняющий покой дома перед лицом большой беды.

Я сидела в кресле, не снимая пальто, и перед глазами все еще стоял Алексей — его восковое лицо, хриплое дыхание и этот страшный, пустой взгляд в никуда. Мысль о том, что «первенцы» — это лишь верхушка айсберга, вгрызалась в мозг. Что, если болезнь не выбирает по возрасту? Что, если зараженных десятки, сотни, и они просто тише угасают в своих постелях, не замеченные полицией? Эта безнадежность душила меня эффективнее любого корсета.

Лука бесшумно подошел ко мне, держа в руках огромную, исходящую