Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

Лука не показывался. Катерина тоже затаилась в своей комнате. В кухне пахло сытной едой и тревогой, и это было исключительно человеческое пространство. Впервые, наверное, это помещение содержало в себе трех обычных людей.

— Как он заболел? — спросил Панфилов, не поднимая на меня глаз. Он методично размешивал сахар в стакане, и звон ложечки о стекло казался мне ударами молота.

— Я не знаю, — ответила я, присаживаясь напротив. Руки дрожали, и я спрятала их под стол. — Он отправил записку. Я прочла ее слишком поздно, почти ночью, когда мы вернулись из особняка...

— Ой, Глеб Иванович, какой же дом теперь у вашей племянницы! — вклинилась Степанида, не в силах сдержать распиравшую её гордость. — Это не дом, а целый замок итальянский! И роща там, и оранжерея...

Я метнула в неё такой взгляд, что кухарка осеклась на полуслове, едва не выронив полотенце. Заметив мой тяжелый, свинцовый прищур, она попятилась к выходу.

— Об этом мы тоже поговорим позже, Анна, — холодно произнес ротмистр, наконец посмотрев мне прямо в лицо. — А сейчас расскажи мне: что с Алексеем? Доктора в больнице разводят руками. Говорят, легкие чисты, а он задыхается. Это… оно?

Внутри меня вскипела холодная, ядовитая злость. Та самая, что дает силы стоять, когда ноги подгибаются.

— Вы не подпускали меня ни на шаг к этому делу, Глеб Иванович, — ядовито начала я. — Вы закрыли передо мной все двери, заставили меня чувствовать себя лишней, а теперь, когда ваш лучший офицер превращается в живой труп, вы хотите, чтобы я дала вам ответы?

— Что-то мне подсказывает, что ты как никто другой в курсе происходящего, — он кивнул Степаниде, и та, поняв намек без слов, поспешно скрылась за дверью кухни. Панфилов подался вперед, понизив голос: — Обер-прокурор хотел бы встретиться с тобой, Анна. Лично.

Я почувствовала, как узда на моих бедрах едва заметно кольнула током — предупреждение или поддержка?

— Вы сейчас расскажете мне всё, что знаете сами, — отрезала я, наклонившись к нему, и тем самым, приблизившись настолько, что между нами оставались пара сантиметров, чеканя каждое слово. — И только тогда я решу, буду ли я встречаться с вашим обер-прокурором или кем-то еще. Считайте это моим условием.

Ротмистр тяжело вздохнул, отпрянул назад и потер лицо ладонями. В этом жесте было столько неприкрытого страха, что мне на мгновение стало его жаль. Но только на мгновение.

— Всё, что мы знаем, мы знаем от Алексея, — признался он. — Только те исследования, что проводил он, давали нам крупицы смысла. Но сегодня ночью, когда мы вскрыли его личные бумаги в поисках зацепок... мы поняли, что основные выводы он черпал от тебя, Анна! Твои догадки, твои наблюдения в больнице — он систематизировал их, но корень всегда был в твоих словах.

— Значит, теперь я вам понадобилась, — я усмехнулась, но в этой усмешке не было радости. — Хорошо. Если вы хотите спасти того, кто еще жив, мне нужны ресурсы.

— Какие? Деньги? Люди?

— Мне нужна пара заключенных, чья вина особо тяжела и уже доказана, — я смотрела ему прямо в зрачки, не мигая. — Смертники, Глеб Иванович. Те, кого обществу не жаль.

Панфилов поперхнулся чаем.

— Позволь, Анна... Для чего? Это же...

— Не позволю! — я перебила его, хлопнув ладонью по столу. — Ваше время, когда я ходила к вам на поклон и просила разрешения дышать в сторону следствия, закончилось, ротмистр. Да, я понимаю в этом деле больше, чем весь ваш департамент вместе взятый. И поверьте, это совершенно не касается человеческой анатомии или политики. Это потусторонняя зараза, древняя и голодная. Нам всем грозит беда, которую нельзя запереть в Петропавловской крепости. Если мы не остановим это сейчас... завтра задыхаться начнут ваши дети. И вы сами.

Ротмистр молчал долго, вглядываясь в мое лицо, словно искал в нем признаки безумия. Но нашел он там только ледяную решимость человека, которому уже нечего терять.

— Хорошо, — выдохнул он. — Будут тебе заключенные. Но помни, Анна: если это выйдет за пределы управления или... твоего нового «замка»... я не смогу тебя защитить.

— Мне не нужна ваша защита, Глеб Иванович, — я встала, поправляя халат. — Мне нужен результат. И содействие моего «дядюшки», который сейчас, к нашему всеобщему счастью, прозрел… и напуган до усрачки!

Глава 54

Серый петербургский рассвет цеплялся костлявыми пальцами за подоконники, когда ротмистр Глеб Иванович Панфилов, тяжело поднявшись из-за стола, кивнул в сторону прихожей. В его облике сквозила казенная решительность, которая обычно заканчивается для собеседника допросом в холодных стенах жандармского управления.

— Поедем прямо сейчас, Анна, — проговорил он, натягивая перчатку. — У обер-прокурора скопилась масса вопросов, на которые только ты, судя по всему, в силах дать вразумительный ответ.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось в ледяной комок. Ехать в управление сейчас — значило добровольно подставить шею под ярмо. Там я была бы подопечной, свидетельницей, кем угодно, но не хозяйкой положения.

— В жандармерию я не поеду, Глеб Иванович, — отрезала я, выпрямившись. — По крайней мере, не сейчас. Если вы действительно хотите сдвинуть дело с мертвой точки и спасти Алексея, нам нужно в другое место.

В этот момент в полумраке прихожей, прямо за спиной ротмистра, материализовался Лука. Он не паясничал, не корчил гримасы. Его высокая фигура в безупречном черном сюртуке казалась вырезанной из самой ночи. Он сделал шаг вперед и осторожно, почти невесомо, коснулся моей руки кончиками пальцев. По коже пробежал ток — холодный, бодрящий, возвращающий ясность мыслям. Я на секунду замерла, всматриваясь в лицо Панфилова.

Неужели он видит его? Неужели завеса истончилась настолько, что мой бес стал виден любому человеку? Но взгляд ротмистра оставался направленным на меня, хоть в нем и промелькнуло мимолетное замешательство, будто он почувствовал внезапный сквозняк в запертом помещении.

«Не беспокойся, душа моя, — прошелестел голос Луки прямо в моем сознании. — Для него я лишь сгусток тени и дурное предчувствие. Он видит только тебя и твою решимость».

— В тюрьму, — громко произнесла я, глядя в глаза начальнику. — Мне нужны смертники, которых вы мне пообещали. Те, чья вина доказана и чьи дни сочтены.