Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

быть, кто-то из управления или настырный рассыльный с очередным пакетом от Глеба Ивановича. Потом стук стал деликатнее, тише, кто-то ходил в коридоре, разговаривал, и мне казалось, я узнавала некоторые голоса. Но я даже не повела плечом.

В тот момент, когда я вошла в комнату Луки — или Катерины, они так и не определились с разделом территории, и эта неопределенность сейчас казалась осколком рухнувшего уютного мира, — время для меня лопнуло, как перетянутая струна. Я опустилась в глубокое вольтеровское кресло, водрузив на колени тяжелый, пахнущий пылью и старой шерстью сверток с Книгой. Вес фолианта ощущался почти живым, давящим, требующим запредельного внимания.

Часы на камине мерно тикали. Тик. Так. Тик. Так. Звук ввинчивался в пустоту заброшенной квартиры, но стрелка, казалось, застряла в густом киселе секунд. Я смотрела в одну точку на стене, где обои чуть отклеились сверху, обнажая серую штукатурку, и не заметила, как сознание соскользнуло в бездонный, черный провал сна без сновидений.

Я не знаю, сколько прошло времени. Когда я открыла глаза, в квартире царил полумрак, разбавленный сизым светом дождливого вечера. Шею ломило, спина гудела, словно по ней проехались груженой подводой. Спросонья, еще не стряхнув с себя морок забытья, я на мгновение представила, как сейчас выйду в кухню, а там Степанида ворчит на Катерину за пролитое масло, Катерина смеется, подначивая Луку, и всё это — лишь затянувшийся дурной сон. Но ледяной холод, резко пробежавший по позвоночнику, вернул меня в реальность.

В кухне действительно кто-то был. Звякнула посуда. Послышался шорох ткани.

— Не бойся, это мы, — детский, тоненький, но удивительно звонкий голосок Вареньки прорезал тишину. В нем не было угрозы, только странная, неуместная здесь нежность. Она не успокаивала словами — она баюкала самой интонацией, как тогда, на той съемной квартире. Я вздрогнула, вспомнив, что Узда — мой единственный оплот и защита — осталась валяться бесформенной грудой черного кружева посреди гостиной. Я была обнажена перед любой силой, решившей заглянуть в мой дом.

— Не нужно меня успокаивать, Варя. Выключи своего Сирина, прошу... — тихо, почти шепотом произнесла я. Попыталась встать, но сверток на коленях словно налился свинцом, пригвоздив меня к креслу.

— Тебе нужно поесть. А еще — вот это... Лучше не разбрасывайся такими вещами, Анна, — девочка вошла в комнату бесшумно, как тень. На её тонком предплечье, словно трофей, висел мой пояс — Узда Асмодея. В руках она бережно несла большую глиняную миску, от которой поднимался густой, одуряюще вкусный пар.

— Как ты вошла? Двери были заперты... — я смотрела на её бледное лицо, на невидящие глаза, которые, казалось, пронзали меня насквозь.

— Мы можем войти куда угодно, Анна. Тем более если хозяева дома спят от смертельной усталости и потери сил. А еще — от потери смысла, — её голос вдруг изменился. Исчезла ангельская вибрация, остался обычный детский говор, почти игривый, будто она сейчас присядет рядом и попросит нарисовать ей котика или смешную лошадку.

— Это ведь... — я кивнула на свои колени.

— Нет, Книга — не моих рук дело. И я могу еще раз поклясться, что не имею отношения ко всей этой хвори в городе, стражница. Ты спасла меня. Вернее, ты не выдала меня тому человеку из Тайной канцелярии. Ты другая, понимаешь?

— Не понимаю, — я чувствовала, как во рту скапливается слюна от запаха еды. — Но миску можешь поставить. А пояс... отдай его мне. Я протянула руку, и Варя послушно вложила черное кружево в мою ладонь. Как только серебряные цепочки и шелковые ленты коснулись кожи, они тут же начали нагреваться, жадно впитывая остатки моих жизненных токов. Усталость навалилась с новой силой, веки потяжелели, но голод был сильнее.

— Ешь. Здесь мясо молодых бычков, немного конины и разваристая картошка, — Варя поставила миску прямо поверх свертка с Книгой. Жаркое уже начало подергиваться тонкой жирной пленкой, но я не обратила на это внимания. Схватив ложку, я принялась жадно, почти по-звериному есть, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу, возвращая телу подобие жизни.

Девочка присела на самый краешек кровати и вперила в меня свой пустой, незрячий взор. Она смотрела не на меня — сквозь меня.

— Ты красивая. И ты потеряна, — вдруг произнесла она, сложив ручки на коленях. — Но зря. В тебе самой достаточно силы, чтобы побеждать, Анна. Та тень, что следует за тобой повсюду... та, что пахнет залитым костром и старым пеплом... она слабее тебя.

Я замерла с полной ложкой во рту, глядя на маленькую нищенку. — Зачем ты мне это говоришь? К чему эти пророчества? — я торопилась восполнить силы, глотая куски почти не жуя.

— Людям постоянно требуется, чтобы им что-то говорили. А еще важнее — чтобы их слышали. Понимаешь?

— Значит, ты пытаешься вести себя как человек? — я заметила, что Варя сменила то роскошное платье, в котором играла мою дочь для Полушкина. На ней снова были те же серые обноски, в которых я увидела её впервые в доме призрения.

— А иначе никак. Нам приходится подстраиваться, вживаться в образ, быть такими же, как все. И ему тоже приходилось...

— Не говори о нем в прошедшем времени, Варя! — я резко зачерпнула остатки варева, обнаружив, что миска пуста. Сердце болезненно кольнуло при мысли о Луке.

— Не говорю. Но ушедший за Предел перестает существовать как тот, кто сделал этот шаг. Если твоему бесу удастся вернуться — а Предел не любит отдавать добычу — к тебе вернется уже другое существо. Вспомни себя до появления в этом городе... и представь себя через пятьдесят лет. Ты продолжишь настаивать, что это будешь всё та же ты?

— Я не склонна к философии сегодня, дорогая моя, — я отставила пустую миску на столик. Силы вернулись, но во рту остался тяжелый привкус жира, и безумно захотелось кофе. Черного, горького, горячего.

— Сейчас принесу, он уже готов, — Варя грациозно соскользнула с кровати, забрала миску и вышла. Я боялась не то, что встать — даже шевельнуться. Как она угадала мои желания, или это было случайностью – думать не хотелось – все в этом мире было не логично и не упорядоченно.

Спина горела огнем, локти, которыми я упиралась в тяжелый сверток на коленях, затекли и онемели до покалывания. Я сидела, прижимая к себе проклятый фолиант, и слушала тишину квартиры, которая больше не казалась