Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

Варенька вернулась быстро. В руках она держала большую фаянсовую кружку, из которой валил густой, ароматный пар. Запах хорошего кофе наполнил комнату, вытесняя запах старой шерсти. Она снова уселась на кровать, точь-в-точь на то же место, и мне почудилось, что она и не уходила вовсе, а просто соткалась из воздуха. Я сделала глоток. Горькая жидкость обожгла язык, окончательно проясняя сознание.

Я думала о том, что если эта Книга попала к нам именно так — через Алексея, через записку, которую я прочла слишком поздно... Если за этим стоит кто-то по-настоящему сильный и древний, то всё происходящее — лишь отрепетированная пьеса. И сейчас, когда Лука добровольно шагнул в пустоту, мы просто перевернули очередную страницу чужого замысла.

— Он вернется другим, — снова повторила Варя, словно читая мои мысли. — Но он вернется, Анна. Потому что ты – его основа, его причина. И потому что ты держишь Книгу. А Книга — это и есть его путь домой.

Я посмотрела на сверток на своих коленях и крепче сжала пальцы на грубой ткани одеяла. Если это так, я не выпущу её, даже если полы в этой комнате развернутся в бездну.

Девочка, бросив напоследок, что на плите осталось еще еда, бесшумно выскользнула из комнаты. Ее шаги не отдавались эхом, не скрипели половицами — она плыла, словно сотканная из самого тумана.

Вскоре в прихожей коротко хлопнула входная дверь, в замочной скважине с сухим металлическим щелчком провернулся ключ, и квартира окончательно погрузилась в звенящую, ватную тишину. Если бы не Узда Асмодея, которую я спешно, почти судорожно засунула за шиворот платья, чувствуя, как холодный металл цепочек обжигает разгоряченную кожу, если бы не жирная пленка на губах и остывающий кофе в кружке — я бы поклялась, что визит Вареньки был плодом моего воспаленного воображения.

Я обернулась на кровать, где только что сидела эта маленькая сирена: покрывало осталось безупречно ровным, на нем не сохранилось ни вмятины, ни складочки, будто пару минут над ним зависало нечто эфемерное, а не сидело живое существо. За окном густели сумерки. Я смотрела на серое, выцветающее небо и не могла поверить, что стрелки часов совершили такой гигантский прыжок. Сердце забилось чаще, пропуская удары. Неужели я проспала весь день?

Это казалось невозможным, физически немыслимым. Но тут же в памяти всплыл тихий, вкрадчивый голос Луки. Он как-то рассказывал о текучести времени, когда работаешь с Уздой: «Понимаешь, Анна, для нас с тобой вечность может уложиться в один удар твоего человеческого сердца, а иногда пара минут в небытии оборачивается для этого мира днями, а то и неделями засухи».

Дней! Неужели прошли дни? Не выпуская из рук тяжелый сверток с книгой — теперь он казался мне частью собственного тела, дополнительным органом, без которого я просто не смогу дышать — я кое-как поднялась с кресла. Ноги слушались плохо, в коленях была странная ватность. Я вышла в кухню, где тени от свечей, которые я зажгла трясущимися руками, пугливо заплясали по стенам, вытягивая и искривляя очертания привычных кастрюль.

Осмотревшись, я заметила на краю стола обед, оставленный Степанидой еще рано утром перед ее вынужденным отъездом. Под расшитым полотенцем горкой лежали пирожки. Я подошла, неловко прижимая книгу локтем к боку, и нажала пальцем на глянцевый, когда-то зажаристый бок одного из них. Тесто не спружинило. Оно было сухим, твердым, как сухарь. Пирожки явно стояли здесь не несколько часов. Они стояли как минимум сутки, а то и больше. Голод, до этого момента казавшийся побежденным, внезапно проснулся яростным, слепым зверем.

Игнорируя приличия, не выпуская свою драгоценную ношу из-под мышки, я схватила котелок, стоящий на остывающей печи. Прямо оттуда, пальцами, я принялась выуживать куски мяса, не замечая вкуса, едва пережевывая. Я ела с какой-то первобытной жадностью, пока дно посудины не блеснуло в свете свечи. Только тогда я смогла остановиться, тяжело дыша и вытирая испачканные руки о полотенце.

С огромным трудом, балансируя со свертком, я привела себя в относительный порядок: справила нужду, умылась ледяной водой, работая одной рукой, кое-как распутала колтуны в волосах гребнем. При мысли о том, чтобы переодеться, в голове помутилось — эта задача требовала двух свободных рук и массу усилий, которых у меня просто не осталось. Книга не должна была покинуть мои руки ни на секунду.

Вернувшись в комнату, я снова опустилась в кресло. В окно стучал мелкий, ледяной дождь. Судя по тому, как медленно светлела полоска неба за шпилями соборов, это был не вечерний закат, а наступающий новый рассвет. Тот самый рассвет, в котором я должна была быть в Градской больнице, рядом с Алексеем, рядом с Панфиловым. Но я не могла ослушаться Луку. Слова Вареньки о том, что всё идет по чужому плану, зудели в мозгу, как назойливое насекомое. Если некто невидимый и бесконечно сильный срежиссировал этот хаос, то мое единственное сопротивление — это неподвижность. Книга должна остаться у меня.

В какой-то момент мне показалось, что сверток на моих коленях стал подозрительно легким. Холодный пот выступил на лбу. А что, если подмена произошла, пока я спала? Что, если Варя или кто-то другой выкрал фолиант, подложив мне пачку газет? Со страхом, едва попадая пальцами в узлы, я принялась развязывать веревку, обмотанную вокруг одеяла. Ткань разошлась. Глухая, темная кожа переплета тускло блеснула в предрассветных сумерках. Книга была на месте. Она лежала смирно, но от нее исходило такое ощущение затаенной угрозы, что я поспешно, зажмурившись, завернула ее обратно.

Прошел день. Прошла ночь. Пошел второй рассвет. Лука так и не вернулся. Я сидела в пустой квартире, прижимая к себе проклятое знание, и чувствовала, как вместе с тиканьем часов из меня уходит жизнь, капля за каплей. Без него тишина стала абсолютной. Без него я была просто женщиной в пустом доме, ждущей того, кто, возможно, уже никогда не найдет дорогу назад.

Глава 57

Люди ротмистра не церемонились. Грохот выбиваемой двери ворвался в мою реальность как пушечный залп, кроша остатки тишины. Я даже не вздрогнула — лишь сильнее прижала к груди сверток, чувствуя, как острые углы фолианта впиваются в ребра. Глеб Иванович Панфилов вошел первым. День уже безнадежно догорал, и полосы закатного солнца, пробивающиеся сквозь пыльные стекла, казались не светом, а багровыми кровоподтеками на теле угасающего города.

— Анна, если вы еще намерены участвовать в деле, я должен доложить: по вашему прямому указу всех заболевших перевезли в монастырь,