Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

— Я это уже понял, Анна, — он вздохнул, и плечи его поникли. — Мы с государем надеемся, что вы решите эту проблему. Создавая Тайное общество, собирая вас, стражниц, мы хотели лишь почистить город от мелкой нечисти, бесов и спиритов-шарлатанов. Но то, что вскрылось теперь... Судя по описаниям Алексея, это не победит ни одна армия мира. Против этого бессильны пушки и штыки.

Он лично помог мне сесть в карету, придержав тяжелую дверцу. Когда экипаж тронулся, я обернулась. Победоносцев стоял на ступенях управления — неподвижный, черный силуэт на фоне серого дождя. Он смотрел мне вслед, словно я была его последней надеждой, единственной тонкой нитью, отделяющей великий город от бездны, которую мы сами ненароком разбудили. Я откинулась на спинку сиденья. Теперь нужно было вернуться домой и застать Луку до того, как он шагнет за черту. Книга ждала. И время, казалось, начало обратный отсчет.

Гостиная встретила меня давящей, почти осязаемой тишиной. Напольные часы в углу отсчитывали секунды с такой яростной размеренностью, что каждый удар маятника отдавался в моих висках тупой, пульсирующей болью. Казалось, само время в этой комнате загустело, превратившись в темную патоку.

Лука сидел в глубоком кресле, неподвижный, как изваяние из черного мрамора. В сумерках его фигура сливалась с тенями, и только бледность рук, покоящихся на подлокотниках, выдавала его присутствие. Он не обернулся на скрип двери, не отпустил привычной колкости о моем визите в управление и даже не упомянул обер-прокурора.

— Ты боишься, — я не спрашивала, я констатировала факт, проходя в глубь комнаты. Голос мой прозвучал на удивление хрипло.

— Да, — отозвался он, и этот краткий ответ ударил меня сильнее, чем любая его дерзость. — Потому что ни одно существо, хоть раз побывавшее там, в здравом уме не захочет вернуться, госпожа. Небытие — это не просто отсутствие света. Это отсутствие тебя самого.

— Я бы хотела... — начала я, шагнув к нему, но он резко вскинул руку, обрывая меня на полуслове.

— Не стоит ничего сейчас говорить, Анна. Не давай мне надежды, которой не суждено сбыться. Это не вопрос твоего приказа и даже не моей природы, которая скована обязательствами. Может, это прозвучит излишне пафосно для беса, но я понимаю всю серьезность происходящего. Книга — это дверь, и если мы не закроем её изнутри, Петербург станет лишь первой страницей в истории конца.

Он наконец поднял на меня взгляд. Я замерла. Впервые за всё время нашего знакомства я не видела в его глазах ни привычной иронии, ни шутовского блеска, ни хищного азарта. На меня смотрел человек. Молодой мужчина с бесконечно усталым, но решительным взглядом, в котором отражалось приятие неизбежного. В этот миг он был красив той пугающей, предсмертной красотой, которая бывает, наверное, лишь у павших ангелов за мгновение до окончательного забвения.

— Как долго ты там пробудешь? Что мне нужно сделать, чтобы ты вернулся? — я мерила шагами гостиную, оставляя на изящном паркете грязные следы от уличных ботинок, но мне было плевать. Плевать на приличия, на устав, на завтрашний день.

— На первый взгляд — ничего. Но тебе придется отправить меня туда, — его голос стал сухим, деловым. — Это болезненная процедура, Анна. Самому мне пробиться сквозь завесу было бы куда сложнее. Узда Асмодея... она послужит проводником. Она выстрелит мной прямо в сердце тени.

Я почувствовала, как подвязки на моих бедрах начали медленно нагреваться. Узда оживала, чувствуя близость ритуала, она начала впитывать мои силы, туго стягивая кожу под слоями шелка и сукна.

— Сколько, Лука? — повторила я, останавливаясь прямо перед ним. — Час? Сутки? Вечность?

— Я не знаю. Я делаю это впервые. А ты... ты должна беречь Книгу. Я обернул её в шерстяное одеяло, замотал бечевкой. Она в моей комнате, на кровати. Как только я уйду — иди туда. Закройся. Не выходи из квартиры. Держи сверток на коленях, чувствуй его вес. Не открывай никому, не верь ни единому звуку за дверью. Даже если услышишь мой голос — не верь. Если я вернусь, назову тебя твоим настоящим именем.

Я сглотнула подступивший к горлу ком.

— Лука, знаешь, о чем я подумала в карете? И пока была у Победоносцева?

Он молча поднял брови, ожидая.

— Если эта Книга попала к нам... если тот, кто стоит за этим «заболеванием», действительно настолько силен... что, если всё это — наш приезд, Варенька, болезнь Алексея и даже твой уход в небытие — всё это часть его плана? Что, если он именно этого и ждет?

Лука выдохнул, сложив губы трубочкой, и на секунду я снова увидела своего смешного, услужливого беса, который когда-то воровал для меня пирожные с кухни.

— Не исключено, дорогая. Вполне вероятно, что мы идем по расставленным хлебным крошкам прямо в пасть волку. Но скажи мне: разве у нас есть другой выход? Если я не уйду сейчас, завтра, возможно, Алексей будет мертв, а послезавтра ты будешь ждать новых жертв, или окажешься ею сама. Я готов.

Он встал, расправляя плечи. Атмосфера в комнате натянулась, как струна перед обрывом.

— Все как с остальными? — я нащупала под платьем, на уровне талии, потайной крючок пояса Узды. Пальцы мелко дрожали, но я заставила себя сосредоточиться на холодном металле. Один рывок — и пояс упадет на кончик ботинка, высвобождая энергию, способную разорвать пространство. Лука горько улыбнулся, не сводя глаз с моего лица. В этой улыбке было столько невысказанного, что у меня перехватило дыхание.

— Если можно, Анна... чуточку нежнее. В конце концов, я — твой единственный верный демон.

Я кивнула, не в силах вымолвить больше ни слова. Резкое движение — и тяжелый пояс Узды Асмодея скользнул вниз, соприкасаясь с полом. Громкий щелчок металла о дерево прозвучал как выстрел. Комната мгновенно наполнилась ослепительным сиреневым светом, а воздух стал горьким от озона.

Лука шагнул в этот свет сам, и его силуэт начал таять, растягиваясь и мерцая, пока окончательно не растворился в пустоте, оставив после себя лишь эхо своего последнего вздоха. Я осталась одна в звенящей тишине, а на полу лежал пустой пояс, все еще сохраняющий тепло его и моего тел. Теперь мне предстояло самое страшное — войти в его комнату и взять в руки Книгу.

Глава 56

В дверь стучали не единожды. Сначала это были требовательные, тяжелые удары — должно