Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

сам уже дошел до этой мысли. Вероятно, в его голове уже складывались строки донесения императору — того самого, последнего письма, которое пишут, когда надежды на рассвет почти не остается.

— Ротмистр! — не оборачиваясь, позвал он Панфилова, стоявшего у врат палаты. — Исполняйте. Пусть принесут горячей пищи. И снарядите двух верховых. Пусть летят в Петербург так, словно за ними гонятся все черти ада. Хотя, боюсь, так оно и есть.

Я сильнее сжала сверток с Книгой. Лука всё еще не вернулся, а полночь неумолимо накрывала нас, заполняя холодом, который не могли разогнать ни печи, ни тысячи церковных свечей. В этом монастыре под Кикерино мы были заперты в клетке, которую моей рукой кто-то сковал, и ключ от которой лежал в руках у призрака.

Запах горячей пшенной каши, томленого говяжьего мяса и свежего ржаного хлеба заполнил палату, вытесняя тяжелый дух ладана и немытых тел. Это была простая, монастырская еда, но в ее приземленности таилось спасение — она возвращала к реальности, заставляя кровь быстрее бежать по жилам.

Я ела жадно, почти не чувствуя вкуса, запивая всё резким, бьющим в нос квасом. Закончив с трапезой, я ощутила, как мир перестал шататься перед глазами. Подозвав одну из молодых монахинь, чье лицо под апостольником казалось белым пятном в полумраке, я попросила проводить меня в уборную. Там, за запертой дверью, не выпуская из рук драгоценного, ставшего неподъемным свертка, я наконец извлекла Узду Асмодея. Пальцы дрожали, когда я застегивала холодные крючки на поясе. Едва кожа соприкоснулась с заговоренным кружевом и серебряными звеньями, я судорожно выдохнула — артефакт мгновенно начал пить мои силы, вгрызаясь в само существование.

Вернувшись в зал, я заприметила на столе нетронутую порцию еды. Кто-то из солдат, видимо, побрезговал или просто не решился есть в присутствии тринадцати умирающих. Я забрала миску, подсела к кровати Алексея и принялась есть снова. Я поглощала пищу до тех пор, пока пояс не перестал холодить мое тело невыносимым, загробным холодом.

Резервуар наполнялся: желудок оставался странно пустым, но сознание прояснялось. Теперь я могла трезво оценивать обстановку, видеть тени в углах и слышать шелест чужого дыхания за окнами.

— Госпожа стражница! — тихий, испуганный голос заставил меня обернуться. Молодой солдат, приставленный к дверям, переминался с ноги на ногу. Его лицо было бледным, а глаза бегали по сторонам. — Там... у ворот. Девочка. Говорит, к вам. Настаивает так, что мочи нет слушать. И не одна она.

Я поднялась, чувствуя, как Узда плотно обхватила бедра, давая опору. У ворот монастыря под низким, давящим небом стоял богатый экипаж. Рядом с ним, кутаясь в тонкое пальтишко, стояла Варенька. Те же двое парней — безмолвные, с глазами, в которых застыла вековая мудрость не по годам, — застыли за ее плечами.

— Мы пришли, Анна, — сказала она, и в ее голосе не было детской несерьезности. — Ночь будет долгой. Смерть уже здесь, она облизывает засовы.

Мы вошли внутрь. Монахини испуганно крестились, глядя на странную процессию. Варя прошла в палату, не обращая внимания на Победоносцева, который застыл у окна, заложив руки за спину. Она подошла к кровати Наденьки — самой первой из жертв, чье тело превратилось в обтянутый кожей скелет. Девочка положила ладонь на ее лоб, закрыла глаза и нахмурилась.

— Их спасет теперь только смерть, — не оборачиваясь, произнесла Варя.

— Ты хочешь сказать, что их мучения прервутся только со смертью? Что другого пути нет? — я подошла ближе, чувствуя, как книга подмышкой начинает вибрировать.

— Да, — коротко бросила Варя и тут же потеряла интерес к больным. Она посмотрела на меня своим невыносимо ясным взглядом. — Я приехала, потому что эту темноту нельзя впускать в город. Если она просочится сквозь эти стены, никому не будет легко. Всё станет хуже, гниль пойдет по улицам, а потом людям и вовсе придется присягнуть тьме, чтобы просто не сойти с ума от боли.

Константин Петрович время от времени заходил в палату, бросая на нас тяжелые, пронзительные взгляды. Он наблюдал за тем, как я, не выпуская Книги, учу «невест Христовых» странному обряду. Матушка-настоятельница, заламывая руки, шептала ему, что стражница велит монахиням целовать юношей в самые уста, вдувая в них воздух и жизнь. Она видела в этом грех, а я видела единственную возможность удержать души в телах до решающего часа. Монахини приказ выполняли.

Я чувствовала себя странно уверенной. Страх отступил, сменившись холодной решимостью. В какой-то момент мне даже показалось, что я справлюсь без Луки. Ведь у меня есть Узда, у меня есть Книга и знание того, что враг ждет нашей слабости. Только одна мысль занозой сидела в мозгу: хватит ли объема моего артефакта, чтобы выпить ту бездну, что готовится ворваться в эти тринадцати сосудов? Осилит ли узда непосильную задачу или разорвется вместе с моей душой, не выдержав напора? Ночь вступала в свои права, и черные окна монастыря смотрели на нас глазами пустоты.

Глава 58

— Какого черта вы делаете?! Зачем вы их всех привезли сюда? Почему я узнал об этом последним? — резкий, сорванный на фальцет голос доктора Ивана Ильича вырвал меня из вязкого оцепенения.

Последние часы я существовала в странном вакууме, где единственным звуком было биение моего собственного сердца, усиленное серебряными звеньями Узды. Мне казалось, что я слышу нарастающий гул, далекий топот незримой конницы, чьи копыта высекают искры из самой пустоты, готовый ворваться в это святое место.

— Доктор, прошу вас, замолчите, — ротмистр Панфилов, не спавший несколько суток и только что забывшийся тяжелым сном на жестком стуле, вскочил, потирая лицо ладонями. Его походка была нетвердой, когда он направился к врачу.

— Кто-нибудь объяснит мне, что тут происходит? Какого черта монахини делают с... с этими детьми?! — Иван Ильич негодовал, указывая дрожащим пальцем на «невест Христовых», которые под моим руководством уже вполне сносно справлялись с манипуляциями по «вдуванию жизни».

— Доктор, как вы узнали, что мы здесь? — спокойный, ледяной контральто обер-прокурора мгновенно осадил визжащего врача. Победоносцев стоял в тени иконы Спаса, и его взгляд был подобен скальпелю.

— Это уже не важно, Константин Петрович! — доктор лихорадочно поправлял очки. — Мне пришлось выехать сразу, как я получил записку. Я не собран, со мной только саквояж... Вы что, решили их коллективно отпеть в этой глуши?

Я обернулась на шум и едва не вскрикнула от изумления. У дверей