Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

— Почему вы пришли с ней?! Она привела вас сюда, или вы ее?!

— Она моя дочь... — доктор рыдал взахлеб, и слезы катились по его щекам, оставляя дорожки на пыльном лице. — Это моя Варвара... Моя маленькая Варя. Она хорошая, Анна Львовна! Она просто не хочет, чтобы я умирал! Она обещала, что спасет меня, но я думал это игра…

Я смотрела на него и не знала, верить ли этим слезам. Были ли они честным раскаянием отца, или это Сирин своим пением вытянула из него остатки правды, обнажив гнилое нутро его страха перед смертью. В этот момент Узда на моих бедрах раскалилась так, что я почувствовала запах паленой кожи. Инструмент требовал действия. Время созерцания закончилось.

Мои пальцы, сведенные судорогой от нечеловеческого напряжения, нащупали на поясе заветный холодный крючок. Одним резким, рвущим движением я расстегнула крепление. Узда Асмодея соскользнула по ногам, звякнув серебром о носок моего ботинка. Собрав последние крохи воли, я что есть мочи пнула артефакт в сторону демона. Тяжелое плетение ударилось о тощую грудь существа, замотанную в серый ситцевый платок.

Демон в теле девочки на мгновение замер. Механический шепот оборвался, сменившись ледяным, закладывающим уши безмолвием. В ту же секунду из серебряных звеньев Узды брызнули тонкие, ослепительно-белые струи энергии. Они прошили спертый воздух, словно каленые иглы, и впились в черные канаты дыма, тянущиеся к лежащим телам. Тьма зашипела, как придавленная гадюка. На долю минуты, на короткие три вдоха в моей груди вспыхнула безумная надежда: серебро начало затягивать в свои прорехи клубы марева, разрывая связь между кукловодом и сосудами. Черные жгуты забились в конвульсиях, теряя цель.

Я видела лица монахинь — в их глазах, отражающих это призрачное сияние, на миг промелькнуло отражение жизни. Но радость была недолгой. Силы покидали меня так стремительно, будто кто-то выдернул пробку из самого основания моей души. Пояс больше не подпитывал меня — он тратил накопленное, и вместе с ним гасла я.

«Должен умереть один из них», — мысль пронеслась в сознании четко, каллиграфическим почерком, словно выжженная на подкорке. Это была не моя мысль. Чужая, холодная, математически точная.

«Им нужно тринадцать. Если тринадцатый умрет раньше срока, до завершения мессы, цепь разомкнется. Ритуал захлебнется собственной кровью».

— Константин Петрович! — мой крик сорвался на хрип. Обер-прокурор, уже успевший попрощаться с жизнью и застывший в тени у стены, рванулся ко мне. Его лицо в свете гаснущих ламп казалось восковой маской. В центре залы две Варвары продолжали свою страшную битву. Одна — не человек, Сладкоголосый Сирин, чье пение внушало истину и покой, несущее раскаяние даже самым черным душам. Вторая — плоть от плоти человеческой, поддавшаяся искушению, отдавшая себя демону ради призрачного спасения отца. Две грани одной медали, сошедшиеся в смертельном клинче.

— Это конец, Анна Львовна, — прошептал Победоносцев, глядя на то, как черные жгуты дыма снова начинают свиваться в плотные узлы, игнорируя серебряный свет Узды.

— Нет. Есть выход, — я буквально вытолкнула слова из пересохшего горла. — Один из них должен умереть. Сейчас. До того, как она закончит. Я не знаю, сработает ли это, но что-то внутри... говорит мне — это единственный шанс.

Я без сил повалилась на холодный пол. Мир накренился. Рядом моментально оказалась наша слепая девочка. Она опустилась на колени, положила маленькую, почти невесомую ладонь мне на грудь и запела громче, выше, на пределе человеческих возможностей.

Когда-то давно, в другой жизни, мне довелось узнать, что такое спинальная анестезия. Странное, пугающее состояние: голова кружится, ты не чувствуешь своих конечностей, они кажутся чужими, но при этом ты всё видишь, всё слышишь и даже можешь говорить, пока врачи с железным лязгом собирают твою раздробленную кость. Именно так я чувствовала себя сейчас. Я была парализованным наблюдателем великой трагедии. Я видела, как Победоносцев медленно, со страшной решимостью в глазах, подошел к кровати. Он выбрал Алексея. Не потому, что не любил его, а потому, что понимал: офицер, давший присягу императору и Богу, готов к жертве. Эти дети были невинными агнцами, а Алексей был воином.

Никогда я не чувствовала такого всепоглощающего, горького бессилия. Я умоляла поднять меня, посадить рядом, чтобы я могла коснуться его руки в последний раз. Я кричала, что прошу у него прощения за то, что привезла его в этот ад, за то, что не смогла защитить. Но мой голос тонул в пении Сирина. Варенька пела и пела, вливая в меня жизнь ровно настолько, чтобы я оставалась в сознании и видела, как обрывается нить. Глаза Алексея на мгновение прояснились. Он посмотрел на Победоносцева, потом перевел взгляд на меня.

В этом взгляде не было страха. Только тихая печаль и понимание. Когда всё закончилось, в зале воцарилась тишина, которая была страшнее любого крика. Демон в теле девочки вдруг выгнулся дугой и издал звук, похожий на скрежет ржавого железа. Цепь была разорвана. Тринадцатого сосуда больше не существовало. Ритуал превратился в хаос.

Мир содрогнулся и внезапно лопнул, оставив после себя оглушительную, противоестественную тишину. Гул, терзавший барабанные перепонки последние часы, смолк в одно мгновение. Черные, вязкие, как несвежая патока, нити дыма, только что тянувшиеся к сосудам, вдруг дернулись и, словно гигантским невидимым пылесосом, были вытянуты вон из помещения, втянуты обратно в раскрытую бездну ночи.

Девочка с белыми глазами завопила снова. Она визжала на такой высокой ноте, что остатки стекол в оконных рамах жалобно задребезжали, а по моей спине крупным градом покатились ледяные мурашки.

— Заткните ее, — не оборачиваясь, спокойно произнесла слепая Варя. Она всё еще сидела рядом со мной, не убирая ладоней.

— Как он... умер? — выдохнула я, почти не осознавая происходящего. Внутри всё выгорело, осталась только серая зола и образ Алексея, затихающего под рукой обер-прокурора.

— Он поступил бы так же. И просил тебя не винить себя — иначе как ему считать себя победителем? — голос Вари звучал буднично, почти ласково.

В ту же секунду я ощутила резкий, горячий прилив сил. Ее маленькие ладошки, согревающие мои пальцы, стали проводниками чужой, чистой энергии. Ощущение было такое, будто в пересохшее русло реки внезапно пустили вешние воды. Онемение в ногах сменилось покалыванием, тысячи иголок впились в кожу, возвращая чувствительность. Борясь с тошнотой и кружением головы, я наконец смогла сесть. Зал монастыря постепенно оживал.

Монахини, доведенные до предела, продолжали мерно