Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

— В монастырь? — я медленно свела брови, пытаясь продраться сквозь липкий туман в голове. Что-то в его фразе царапнуло меня, как осколок стекла.

— Да, в монастырь, куда вы велели! — повторил он громче, теряя терпение.

— Я... велела? — эхо собственного голоса показалось мне чужим.

— Ну конечно! В Кикерино, в монастырь Живоносного Источника. Вы прислали записку, почерк и печать ваши, Анна Львовна. Почти двое суток назад!

Голова закружилась. Двое… или трое уже суток. Значит, и я сама и время вывернулось наизнанку.

— Какое число сегодня? — осторожно спросила я.

— Двадцать шестое сентября.

Пока я сидела в оцепенении, сжимая в руках проклятую книгу и ожидая Луку из бездны, невидимый враг сделал ход. И сделал его моими руками, моей тенью.

— Едем в монастырь, Глеб Иванович. Срочно, — я попыталась встать, и резкая боль в затекшей спине чуть не заставила меня вскрикнуть. Ноги были ватными, чужими.

— До него ведь пять, а то и шесть часов пути, — ротмистр нетерпеливо мерил шагами мою спальню. — Вы что, пили все эти дни? Взгляните на себя! Вам стоит хотя бы умыться, причесаться... Что вы вцепились в этот тряпичный обрубок?

— Не командуйте, ротмистр. Едем! И давайте доберемся не за шесть, а за четыре часа! — я отрезала его слова, как холодным ножом.

Нас заманили в ловушку. Тринадцать жертв, собранных в одном месте под предлогом спасения, и я — невольный архитектор этого собора боли. Дорога была как в лихорадочном бреду. Я не выпускала сверток ни в карете, где суровое лицо Панфилова то и дело озарялось вспышками фонарей, ни в длинных лабиринтах монастырских коридоров, пахнущих ладаном и старым воском.

Мы вошли в просторное помещение с высокими окнами под самым потолком далеко за полночь. Оно напоминало оранжерею в моем новом особняке, но вместо экзотических цветов здесь прорастала смерть.

Заставленный иконами, зал с кипенно белыми стенами был залит неровным светом чадящих лампадок. На тринадцати койках, притиснутых друг к другу почти вплотную, лежали люди. В центре, бледный до синевы, лежал Алексей. Я узнала его лишь по упрямому излому бровей — остальное стерла болезнь.

Дверь скрипнула, и в палату вошел Константин Петрович Победоносцев. Обер-прокурор выглядел пугающе спокойным, даже самоуверенным.

— Все исполнено, как вы распорядились в письме, Анна Львовна, — прошептал он, склонив голову, будто отдавая дань моему «гению».

— Вы сейчас удивитесь, Константин Петрович, но я не писала того письма, — я обвела взглядом койки, чувствуя, как Книга становится невыносимо тяжелой. — Мы в ловушке. Нас собрали здесь, чтобы принести их в жертву. Всех тринадцать.

Победоносцев замер. Его уверенность осыпалась, как сухая штукатурка.

— То есть... и остальных стражниц здесь нет…

— Их нет в Петербурге, я уже узнала, что они получили письма якобы от вас, и «вы» собираете нас всех в дне дороги от Петербурга. Почему я здесь? Потому что я не принимала писем. Мы одни. В этой палате и в этой ночи.

— Это та самая книга? — он кивнул на сверток.

— Да. И я не позволю ее открыть. Никогда. Зовите всех: монахинь, послушниц, ваших людей — всех, кто имеет хоть малейшее представление о жизни и смерти.

— Что вы задумали? — обер-прокурор подался вперед.

— Я хочу предупредить исход. Или, как минимум, продлить им всем жизнь. Я научу монахинь поддерживать в них искру, когда дыхание начнет угасать. Мы будем делать искусственное дыхание, будем бороться за каждый вдох. Книга — это ключ для грядущего спектакля. Или нет… Но я могу вынести её за ворота, если потребуется, хотя... — я осеклась. — Любой мой шаг может быть частью Его плана.

— Его? — Победоносцев впился в меня взглядом. — Вы знаете, кто за этим стоит?

— Нет. Я жду помощи, которая может прийти через минуту, а может через столетие. Или не прийти вовсе. Но пока я дышу, ни один из них не умрет без боя. В этой книге возможно их приговор, но может быть и спасение, и в моих руках — их единственный шанс. Зовите людей. Ночь будет долгой.

Я присела на самый краешек кровати, где лежал Алексей. Его рука, белая и холодная, как снег, безжизненно покоилась поверх одеяла. Я видела, как под тонкой кожей на виске едва заметно дергается жилка — единственное доказательство того, что он еще здесь, с нами, а не в том безмолвном черном омуте, куда его затягивает.

— Что-то подсказывает мне, Константин Петрович, что все они — лишь сосуды, — мой голос в тишине монастырского зала прозвучал сухим шелестом опавшей листвы. — Почти пустые, выпитые досуха. Но нашему «заказчику» не нужны мертвецы. Ему нужны оболочки, которые до определенного времени остаются живыми. А когда жизнь окончательно выйдет из них... я не знаю, что именно решит в них поселиться. Какие у него планы на эту армию пустых тел — ведомо только тому, кто заварил всю эту кровавую кашу.

Победоносцев замер, прищурившись. Тень от чадящей лампады легла на его лицо, углубляя морщины и придавая ему сходство с византийским святым, сошедшим с потемневшей иконы.

— Значит, вы думаете... — начал он, но я резко, почти грубо перебила своего покровителя:

— А вам это что напоминает? Неужели вы, с вашим умом и знанием человеческой низости, до сих пор ищете здесь рациональное зерно?

Обер-прокурор тяжело вздохнул и сложил руки за спиной. В этом жесте было столько усталости, сколько не снилось ни одному каторжнику.

— Честно говоря, я до сих пор отказываюсь верить в этот бред, Анна Львовна... Но теперь, когда у нас просто нет иного понимания происходящего, я вынужден... принимать правила вашей игры.

Я горько усмехнулась. Игра. Если бы это была только игра, ставка в которой — наши жизни. Но на кону стояло нечто большее.

— Распорядитесь, чтобы всех — и монахинь, и стражу, и нас — накормили, прошу вас. Вероятно, нас ждет очень долгая и сложная ночь. И пошлите кого-то за помощью в город. Немедленно. Если нас не спасут, то мы, по крайней мере, не пролежим здесь мертвыми пару дней, пока нас кто-нибудь случайно обнаружит.

Моя кривая, злая ухмылка, кажется, вовсе его не напугала. Напротив, в глазах Победоносцева промелькнуло понимание. Он и