Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

— Вот она, Анна, — голос слепой Вари-Сирина заставил меня похолодеть.

— Да, и сейчас она получит по первое число за то, что не сидит дома! — я уже сделала шаг вперед, сжимая кулаки.

— Нет, стражница... присмотрись, — тихо добавила Варя. — Это та, кого вы искали. Та самая девочка, имеющая отношение к книге. Она же на тебя смотрит... видишь?

Я замерла. Присмотревшись сквозь чад лампад, я поняла: девочка лет тринадцати-пятнадцати, стоящая за спиной доктора и испуганно выглядывающая из-под его локтя — не Катерина. Сходство было разительным, почти сверхъестественным, но взгляд... В голове вспыхнули слова сестры одной из жертв: «Варенька похожа на вашу Катю...»

— Обер-прокурор! Держите её! Держите девчонку! — крикнула я, чувствуя, как Узда на моих бедрах обожгла кожу коротким, яростным разрядом.

Мир кувыркнулся. Стены монастырской залы поплыли, превращаясь в зыбкое марево. Люди закричали, но их голоса тонули в ином звуке. Я едва успела зажмуриться, когда окна под самым потолком, опоясывающие помещение, начали лопаться одно за другим с оглушительным звоном. Осколки посыпались вниз сверкающим дождем. Запахло дымом. Не тем уютным дымом из печи, а тяжелым, острым ароматом, который всегда окружал Луку для чужаков: запах потушенного водой костра, горьких сухих трав и запах воздуха после грозы.

Когда стеклянная шрапнель перестала сыпаться, я открыла глаза. Монахини лежали на полу, Доктор и Победоносцев тоже, закрыв головы руками.

Девочка стояла неподвижно, прижав руки к груди. Ее глаза наливались белесой мутью, меняя цвет, превращаясь в два пустых молочных пятна. Я увидела в ее руках сверток. Паника на мгновение парализовала меня — я решила, что она держит мою Книгу. Судорожно рванув веревки на своем колене, я сорвала покрывало и впилась пальцами в переплет. Моя Книга была со мной. Значит, их две. Или эта тварь держит оригинал? А я все эти дни носилась с пустышкой?

Зал затих. Тишина была страшнее грохота. Из глазниц разбитых окон, из ночной темени, будто сама тьма, пополз густой черный дым. Тяжелые дубовые двери захлопнулись сами собой, оставив за ними стражу, солдат и ротмистра, заперев нас в этой каменной ловушке.

— Делайте, что велела! — прокричала я монахиням, прежде чем пространство заполнил гул, похожий на рев турбин самолета.

Я отступала назад, спотыкаясь о края кроватей, продвигаясь в самую гущу умирающих. Мои ноги уперлись в койку Алексея. В этот момент я увидела, как слепая Варенька-Сирин, не боясь разбитых стекол, идет прямо к к своей тезке. Я слышала ее пение — тонкое, неземное, оно пробивалось сквозь нарастающий гул, как хрупкий росток сквозь бетон.

Черный дым вел себя странно. Проходя в зал, он сворачивался в тугие, пульсирующие жгуты. На уровне наших голов эти жгуты истончались до нитей, мерзких угольно-черных струй, которые устремлялись в ноздри и приоткрытые рты тринадцати жертв. Когда пара таких нитей потянулась к лицу Алексея, я поняла — время вышло.

Я увидела, как Победоносцев поднялся и схватил доктора за шиворот, когда тот попытался встать. Обер-прокурор действовал жестко, по-военному. Я бросила Книгу на грудь Добролюбову, придавливая её своим телом. Черный дым щекотал мне лицо, пах разложением и старой бумагой. Моя Узда взвыла, высасывая из меня последние капли жизненной силы, чтобы создать щит.

— Не сегодня, — прошептала я, чувствуя, как серебряные цепи впиваются в плоть. — Ты не получишь его. Только не сегодня.

Через пару минут, отметив периферийным зрением, что за моей спиной что-то изменилось, я резко обернулась. Тварь с неестественно белыми глазами, в которых больше не осталось человеческого зрачка, стояла посреди залы. Ее аккуратные девичьи косички казались издевкой на фоне искаженного судорогой лица. Губы беззвучно шептали незнакомые и непонятные слова, а руки, тонкие и детские, с невероятной силой вцепились в плечи нашей слепой Вареньки. Она поднимала маленькую певунью над полом, двигаясь при этом как шарнирная кукла — медленно, механически, с той неумолимой мощью, которую никак не ожидаешь встретить в подростке.

Бросив Алексея, я судорожным движением затолкала свою книгу глубоко под кровать, подальше от белых глаз, и бросилась к ним.

— Я не нужна им, Анна, не нужна! Борись, не бросай начатое! — запела Варя, и в ее голосе звенела кристальная чистота. Я кожей чувствовала, как этот звук удерживает реальность от окончательного распада, как благодаря этой песне монахини и солдаты все еще действуют как единый механизм, не поддаваясь безумию.

Я обхватила щуплое тельце слепой девочки, уже на полметра, оторванное от пола, и рванула ее на себя. Но ощущение было такое, будто я пытаюсь сдвинуть с места разогретый чугунный шкаф или вырвать дерево с корнем. Сила, державшая ее, была не биологической — она была электрической, древней, хтонической.

Константин Петрович, поняв, что спасает людей в этой комнате сейчас, примкнул ко мне. Он вцепился в ребенка, его лицо покраснело от нечеловеческого напряжения.

— Что нам делать, Анна?! Ее силы только растут! Тот, кто в ней, становится сильнее с каждой секундой! — прокричал он мне прямо в ухо, стараясь перекрыть нарастающий гул. Я лихорадочно осмотрелась и увидела под ногами у демона вторую книгу. Ту самую, с которой пришла эта тварь.

В долю секунды я схватила фолиант и подняла его высоко над головой, давая понять, что готова к обмену. Белые бельма демона наконец сфокусировались на мне. Пальцы твари разжались, отпустив Вареньку, и та мешком упала в руки обер-прокурора. Снаружи стража с глухими ударами ломилась в тяжелые двери, но те стояли насмерть — демон удерживал их какой-то незримой печатью.

В этот момент до меня дошло: моя книга, та, что под кроватью, ей не нужна. А вот эта, вторая, — ключ к завершению ритуала, необходима. Мир вспыхнул. В мгновение ока демон, управлявший телом ребенка, оказался на мне. Книгу вырвали из моих рук с такой яростью, что не отпусти я ее вовремя — лишилась бы кистей. Подбежавший Победоносцев был отброшен к стене мощным толчком воздуха, полетев прямиком туда, где в углу съежился доктор Иван Ильич.

Я подхватила все еще поющую свою небесную песнь Вареньку, отнесла ее в дальний угол, к самым иконам, и похолодела: черные змеи дыма уже не просто вились в воздухе. Они живыми струями проникали в ноздри, в уши и в широко открытые, остекленевшие глаза Алексея и остальных двенадцати несчастных. Замерла на секунду,