Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

Ротмистр Глеб Иванович Панфилов то и дело оттягивал тугой воротник мундира, словно сукно внезапно стало ему мало или петли затянулись на шее невидимой удавкой. Он смотрел в окно на проплывающие мимо серые фасады доходных домов, но я знала — он не видит Петербурга. Он видит Алексея, хрипящего в подушки.

Лука сидел прямо рядом с ним, нагло и вольготно, закинув ногу на ногу. Его хищный желтый взгляд, лишенный человеческого тепла, был прикован к моему лицу. В полумраке экипажа зрачки беса расширились, превращая его глаза в два озерца расплавленного янтаря.

— Анна, я не хотел бы сегодня оказаться в жандармерии, — глухо произнес Панфилов, не оборачиваясь. — Там сейчас, уверен, в компании Победоносцева тебя ожидают и стражницы. Весь цвет Тайного управления в сборе. Будет не разговор, а трибунал.

Я не смотрела на Луку долго — это было опасно. Мой взгляд лишь на мгновение зацепился за острый излом его брови, скользнул по тонким губам, тронутым привычной усмешкой, и тут же вернулся к переносице начальника.

— Глеб Иванович, обер-прокурор будет один? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без предательской дрожи.

— Один, — уверенно ответил ротмистр, но по тому, как дернулось плечо Луки, я поняла: беса этот ответ не успокоил.

— Я дождусь тебя в квартире, Анна, — голос Луки прозвучал прямо у моего уха, хотя он не шевельнулся. В его тоне не было вопроса, только холодная констатация факта. — И отправлюсь туда, куда сейчас стоит поторопиться. Нужно прочесть в книге необходимое и понять, чем всё это должно закончиться. Ты же понимаешь: если ты не вернешься к вечеру, я всё равно уйду. Это твое задание для меня, Анна Львовна.

— Хорошо. Так тому и быть, — ответила я размыто. Ротмистр принял это за еще одно мое согласие ехать к прокурору, а Лука — за санкцию начинать его путь.

Когда карета подкатила к массивному зданию управления, Петербург окончательно проснулся, если можно так назвать это серое, выморочное состояние города. За пеленой мари — тонкой кисеи беспрестанно сыплющего дождика — не было видно даже очертаний облаков, лишь сплошной мутный купол, прижавший город к земле.

Луки в карете уже не было. Он исчез так же внезапно, как и появлялся, оставив после себя лишь слабый запах озона и жженой корицы. Я глубоко вдохнула пару раз, заставляя сердце замедлить бег, закрыла и открыла глаза. Сбросив оцепенение, я вышла из экипажа вслед за Панфиловым.

Лестницы управления казались бесконечными. Звон шпор ротмистра о каменные ступени отдавался в моей голове сухо и ритмично. Перед кабинетом Глеб Иванович на секунду замер, поправил мундир и, дождавшись моего кивка, распахнул тяжелые дубовые двери. Кабинет ротмистра, ставший в это странное время офисом обер-прокурора встретил нас запахом старой бумаги, сургуча и ладана. За огромным столом, заваленным папками, сидел человек, чье имя заставляло трепетать половину империи. Победоносцев поднял голову.

Именно он стоял у истоков нашего Тайного управления, и сейчас его взор — пронзительный, сухой, лишенный иллюзий — был направлен на меня. Он хотел знать всё о «первенцах», которые сейчас, обратившись в живые тени, заполняли койки секретного крыла больницы. Я не чувствовала страха. Рядом с ним я ощущала странную, болезненную уверенность. Мы оба были на службе у чего-то большего, чем просто закон.

— Рад видеть вас! Садитесь, Анна Львовна, — произнес он надтреснутым, но властным голосом. — Глеб Иванович говорит, что вы продвинулись дальше всех, несмотря на то что официально не касались этого дела.

— Я тоже очень рада вам, Константин Петрович. И рада, что меня, наконец, приняли всерьез! — на этом моем заявлении обер-прокурор недобро глянул на Глеба Иваныча. — Существует некая Варенька, Константин Петрович. Девочка, ставшая невольным разносчиком этой странной хвори, — перешла я сразу к делу. — И есть книга — черная нить, связывающая все дома, где лежат умирающие, — я говорила четко, не опуская подбородка.

— Да, да, про книгу мы прочли у Алексея в записках, — подтвердил Победоносцев, потирая переносицу. — Он писал о ней с каким-то... суеверным ужасом, не свойственным офицеру его выучки.

— Я не могу рассказать пока большего, — я сделала паузу, взвешивая каждое слово. — В сущности, у меня нет доказательств, одни догадки. Надеюсь, завтра информации станет больше. Сейчас я в замешательстве. Мы полагали, что это «заболевание» — удел лишь молодых, ведь все пострадавшие были почти одного возраста. Но случай с Алексеем Добролюбовым смешал все карты. Вы уверены, что у него та же природа недуга?

— Уверены, Анна Львовна, — Победоносцев мягко, почти по-отечески покачал головой и на мгновение прикрыл глаза. Вид у него был изможденный. — Симптомы идентичны. Затихающий пульс, холод в конечностях и эта... пустота в глазах, словно душу выпили через соломинку.

— Я обещаю вам, что как только откроется что-то новое, я свяжусь с вами незамедлительно.

— Вы ждете информаторов, — проговорил обер-прокурор, и это не было вопросом. Он видел меня насквозь, понимая, что мои каналы связи лежат вне плоскости официальных доносов.

— Именно, — ответила я, встретив его взгляд.

Ротмистр попытался вклиниться в разговор, явно желая угодить начальнику. Он даже попробовал повысить на меня голос, намекая на субординацию и возможные последствия моей скрытности, но Победоносцев коротким жестом руки осадил его.

— Оставьте её, Глеб Иванович, — тихо сказал Константин Петрович. — На Анну Львовну давить не стоит. В таких делах принуждение рождает лишь ложь, а нам нужна истина, какой бы горькой она ни была.

Я была уверена, что меня не отпустят так просто, что запрут в казематах до выяснения всех обстоятельств. Но Победоносцев встал, жестом приказав Панфилову остаться на месте, и лично проводил меня до выхода. На крыльце он остановился. Оказывается, на улице начался ливень. Я остановилась у кареты, чувствуя, как влага моментально пропитывает шляпку.

— Я могу навестить Алексея в больнице? — спросила я, вскинув голову. В этом вопросе была доля вызова, о котором я тут же пожалела.

— Можете, — обер-прокурор смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах я вдруг увидела не государственного мужа, а человека, который смертельно напуган. — Я велю допускать вас до любого дела и в любое место, касающееся этого случая. Есть еще какие-то пожелания?

— Благодарю вас, Константин Петрович! — я искренне склонила голову. — Я верю вам и надеюсь, что вы тоже ничего не скрываете от