Тень императора - Елена Валериевна Горелик

Пётр усмехнулся. В этой усмешке было столько чисто петровской, издевательской грубости, смешанной с вековым высокомерием князей Дома Таннарил, что Кауниц невольно подобрался.

— Во-первых, господин посланник, — негромко, но так, что каждое слово перекрыло шум невского прибоя, отчеканил монарх, — слово «разбойничий» в отношении прусского короля при моем дворе употреблять не советую. Напомню вам: король Фридрих приходится законным супругом моей венценосной сестре Наталье Петровне, и честь Дома Гогенцоллернов отчасти суть честь моей собственной фамилии.

Кауниц побледнел, но царь не дал ему вставить ни звука, ткнув острием циркуля в грудь австрийца:

— А во-вторых… С каких это пор русская армия обязана давать венскому кабинету пояснения, для чего её манёвры производятся? Лифляндия — моя земля. Эстляндия — моя земля. Балтийское море — вотчина моих предков и моих кораблей. Куда хочу, туда полки и двигаю. Захочу — отправлю Румянцева ловить зайцев под Ригой. Захочу — велю Сенявину стрелять по чайкам у Ревеля. Коли Фридрих из ума выйдет и на нас замахиваться начнёт, тогда его и накажу, по-родственному. Не ранее.

— Но Силезия… — пролепетал посол. — Нарушен баланс! Нарушены клятвы!

— Баланс нарушила ваша королева, граф, — отрезал Пётр, и его лицо, красивое, ещё юное, но уже очень волевое, вдруг затвердело, превратившись в гранитную маску. — Мария-Терезия сама послала пандуров Тренка жечь прусские таможни. Сама двинула Брауна через границу, надеясь пощипать Фридриха, покуда англичане заняты собою. Она хотела войны? Она её получила. Нападающий не вправе хныкать, когда ему переломили хребет на первом же перекате.

Царь отвернулся, махнув рукой плотникам, замершим у шпангоутов:

— Поднимай бревно, ребята! Живее!.. А вам, господин Кауниц, советую сменить ботфорты и выпить горячего сбитня в посольской слободе. Мой ответ Вене прост: Россия блюдёт договоры, но не нанималась оплачивать чужую глупость жизнями своих гренадер. Передайте это вашей государыне. Аудиенция окончена.

Кауниц застыл, глядя на широкую спину самодержца, уверенно шагавшего к строящемуся фрегату. Ничего. Ни единой зацепки. Ни малейшей надежды на русские штыки.

Спустя два часа в особняке австрийского посольства — в посольской, будь она неладна, слободе, где каждый амбассадор на виду у каждого и у русской Тайной канцелярии — дипломат нервно швырнул испачканные перчатки на стол и склонился над шифром. Первые строки донесения в Вену дались ему с трудом:

«Всемилостивейшая государыня! Юный монарх московитов непоколебим, как скалы его северных морей. Он дерзок, циничен и всецело находится под влиянием своей матери-эльфийки и прусской родни. На помощь Петербурга уповать более невозможно. Мы одни…»

* * *

В Вене, во дворце Хофбург, не было ни корабельной извести, ни стука топоров, но атмосфера в личных покоях Марии-Терезии отличалась не меньшим напряжением.

Эрцгерцогиня стояла у камина, нервно ломая в пальцах тонкую сургучную палочку.

До неё наконец дошло. Дошло со всей беспощадной, леденящей ясностью: она катастрофически, смертельно недооценила Фридриха.

Она полагала его напыщенным трусом, способным лишь дудеть на флейте в Сан-Суси да дрожать перед русской женой. А этот безбожник, этот потсдамский капрал разметал её армию за сорок восемь часов! Силезия потеряна. Армия Брауна деморализована. Но самое чудовищное — её собственная пограничная авантюра обернулась дипломатическим самоубийством.

Мария-Терезия подошла к бюро, села на обитый бархатом стул и с глухим стоном опустила голову на руки.

Прагматическая санкция — святыня, за которую её покойный отец Карл VI отдал полжизни и выторговал подписи всех дворов Европы, — теперь превратилась в пустышку. Имперский сейм во Франкфурте глухо роптал. Немецкие курфюрсты открыто шептались, что женщина на престоле Габсбургов не способна удержать даже собственные наследные провинции, не то, что корону Священной Римской империи. Баварец Карл Альбрехт и курфюрст Саксонский Август уже примеряли в мыслях имперский венец, а Фридрих… Фридрих теперь диктовал условия победителя.

В коридоре послышались осторожные шаги. Дверь приоткрылась, и тайный советник Бартенштейн, согнувшийся еще сильнее за эти дни, прошептал:

— Ваше величество… Прибыли те господа, о коих докладывал обер-гофмейстер.

Мария-Терезия вскинула голову, вытирая сухие, горящие лихорадочным огнем глаза:

— Ростовщики?

— Банкиры, государыня, — деликатно поправил советник. — Делегация торгового дома Варбургов. Лично господин Самуэль с братьями. Прибыли инкогнито из Франкфурта, с охранной грамотой Придворной палаты.

Королева скривила губы в гримасе брезгливости. Истовая, почти фанатичная католичка, она ненавидела иудеев глубинной, средневековой ненавистью. Сама мысль о том, чтобы пустить сынов Сиона на порог Хофбурга, казалась ей святотатством. Но казна… В казне оставалось менее сорока тысяч гульденов, а венгерские полки требовали жалованья за три месяца.

— Впусти, — через силу выдавила она.

В кабинет бесшумно вошли трое. Никакой восточной пестроты или дешевой роскоши, которой в Вене стереотипно наделяли богатых евреев. Напротив: строгие, почти кальвинистские тёмно-серые суконные кафтаны без галунов, безукоризненное голландское бельё, выглядывавшее наружу скромными воротниками и манжетами, гладко выбритые умные лица, парики умеренной длины. Старший, Самуэль Варбург, держал в руках скромную сафьяновую папку. Поклоны гостей были безупречно выверены — ровно настолько глубоки, насколько требовал сан монархини, но без тени униженного раболепия.

— Мы бесконечно благодарны вашему величеству за оказанную милость, — мягким, бархатным голосом произнес Самуэль на чистейшем немецком.

— Оставим церемонии, господа, — холодно, не предложив визитерам сесть, произнесла Мария-Терезия. — Бартенштейн передал мне вашу записку. Вы предлагаете финансовую помощь Дому Габсбургов? Каковы условия?

Самуэль Варбург едва заметно переглянулся с младшим братом.

— Дом Варбургов готов открыть для венского казначейства немедленную кредитную линию в три миллиона полновесных золотых гульденов, — не повышая голоса, сказал банкир. — С переводом через амстердамские и генуэзские банки в течение двух недель. Процент… мы назначим самый умеренный: четыре годовых, что в нынешней ситуации почти благотворительность.

У эрцгерцогини перехватило дыхание. Три миллиона! Это означало спасение. Это значило новые полки, пушки, фураж, подкуп курфюрстов на грядущих выборах императора!

— И… что взамен? — прищурилась государыня, чувствуя подвох.

Самуэль раскрыл папку:

— Сущие пустяки, ваше величество, не стоящие монаршего беспокойства. Всего лишь концессия на сбор таможенных пошлин на соляных копях в Богемии и Верхней Австрии сроком на десять лет. Право открытого поселения для двух сотен еврейских торговых семейств в предместьях Вены и Праги с отменой унизительного поголовного налога. И… монопольное право на поставку сукна и меди для имперской армии.

Мария-Терезия слушала, и внутри неё поднималась холодная ярость. Сделка казалась выгодной. Дьявольски выгодной по меркам разорённой страны. Но мысленно королева сказала себе: «Они хотят прибрать к рукам кровь и соль империи. Сделка эта, может, и спасёт Австрию сегодня, но