Тень императора - Елена Валериевна Горелик

Лейтенант Роман Таннарил — племянник императрицы-матери и двоюродный брат царствующего государя — стоял на юте, уперев руку в эфес флотской шпаги. Не альвийского меча, что удивительно, а самой обычной офицерской шестигранной «тыкалки». Мол, на корабле она сподручнее. Шёлковые золотистые волосы альва трепал балтийский ветер, открывая изящные острые уши. Кафтан морского офицера — зелёный с белыми отворотами и медными пуговицами — сидел на нём безукоризненно. Для сородичей Романа флотская служба оставалась диковинным, пугающим чудачеством: Благословенный народ всё ещё боялся большой солёной воды. Но Таннарил за пятнадцать лет службы прикипел к просмоленному дубу и грохоту орудийных салютов сильнее, чем к тихим садам родовых поместий.

— Роман Михалыч! — окликнул его поднявшийся по трапу лейтенант Алексей Головин. Старый товарищ, с кем делили не одну чарку и на штормовых вахтах, и в припортовых трактирах, одёрнул епанчу и встал рядом, глядя на суету орудийной палубы. — Пушки велят расчехлить, канатные ящики перебрать, сухарей на четыре месяца в трюмы грузить… Уж не на датчан ли выходить готовимся? Или англичанин в Зунд прорвался?

Альвийский княжич усмехнулся, покачав головой:

— Были б датчане — Сенявин бы самолично на рейде матерком понукал, Алёшка. Нет, тут дело тоньше. Курьеры из Петербурга летят один за другим.

— Так что стряслось-то?

— А нам с тобой по скромности чина докладывать никто не станет, — спокойно ответил Роман, глядя в серую стылую даль, туда, где за горизонтом лежали проливы. — Государь Пётр Петрович и адмирал знают, куда эскадру вести. Наше дело лейтенантское: чтоб канаты держали, паруса ставились в минуту, а канониры били без промаха.

— Да хоть бы и в бой, — вздохнул Головин, ловя пятернёй едва не сбитую ветром треуголку. — Зима эта проклятая в гавани печёнки проела. Лишь бы пороху дали вволю.

— Дадут, — глаза альва на миг блеснули холодным изумрудным светом. — Отечество нынче такое, Алёшка, что без пороха ни дня не живёт. Ежели велят — хоть против самого чёрта «Полтаву» поведём. А ты ступай, проверь нижний дек. Кажется мне, третий плутонг банники не тем составом чистит. Не дай бог адмирал заметит — с обоих шкуру спустит, невзирая на то, чья кровь в каких жилах течёт.

* * *

Тем временем известие о демарше Марии-Терезии неслось по трактам Европы, взрывая кабинеты министров и наводя панику на монаршие дворы.

В Версале Людовик XV, узнав о вторжении Брауна в Силезию, в ярости опрокинул на паркет шахматный столик. Французский король рассчитывал держать баланс: связать Россию браком своей дочери, дать Британии захлебнуться в шотландской смуте и неспешно диктовать условия ослабевшей Вене. И вот теперь австриячка сама, по собственной дурости, преподнесла Фридриху повод для триумфа! Франция оказывалась в дураках: спасать Австрию было противно всякой версальской политике, а допустить чрезмерного усиления Пруссии не желал ни один министр.

В Ганновере бывший владыка морей Георг, прозябавший в родовом курфюршестве после позорного бегства из Лондона, рвал остатки седых волос. С падением австрийского фланга рушились последние надежды на сколачивание антишведской коалиции. «Сумасшедшая венская девка!» — хрипел ганноверец, пиная стулья в покоях Херренхаузена.

В Стокгольме королева Елизавета Петровна и её супруг Карл встретили депешу звонким хохотом. Для шведов, победоносно державших за горло разорённую Англию, австрийская авантюра стала лучшим подарком: Европе теперь было совершенно не до берегов Туманного Альбиона. Континент сам погружался в пламя войны.

В Варшаве и мелких немецких княжествах воцарился неописуемый шок. Шляхтичи окончательно лишились рассудка, запираясь по усадьбам и ожидая, чей сапог первым перешагнёт через польский рубеж — прусский или русский.

А в Санкт-Петербурге, в том же Малом кабинете, разговор за закрытыми дверями шёл уже о делах внутренних, но не менее опасных.

— Андрей Иваныч нам всю обедню испортить может, — негромко, но с нажимом говорил канцлер Кузнецов, перебирая донесения тайных агентов. — Остерман на австрийском пенсионе сорок лет сидит. Для него союз с Веной — святыня, основа всей его карьеры. Едва послы императрицы явятся с плачем — старый лис начнёт мутить воду в Сенате. Станет кричать о попранных трактатах, о долге перед покойным императором Карлом, заставит сенаторов писать слёзные прошения о помощи Марии-Терезии. Куда прикажете его деть, государь? Сызнова в ссылку? Рановато, шуму наделаем пред чужеземными дворами…

Пётр усмехнулся, глядя на мать:

— Что скажешь, матушка?

— Не трогай его, Петруша, — покачала головой Раннэиль. — Андрей Иванович — воробей стреляный, чутьё у него звериное. Он на рожон не полезет, коли увидит, что сила не за ним. Оставь его на месте, но глаз не спускай.

Царское решение, однако, запоздало ровно на час. Дверь кабинета осторожно приотворилась, и вошёл запыхавшийся обер-секретарь Ермолов:

— Ваше императорское величество! От вице-канцлера графа Остермана нарочный с известием.

— Ну? Чего пишет старый чёрт?

— Заболели тяжело его сиятельство, государь. Подагра жестокая приключилась, да такая, что ни руки, ни ноги не действуют, от боли криком кричат. Слегли в постель, велят кланяться и передать: покуда господь не попустит облегчения в страданиях телесных, к делам государственным приступить никак не способны. Доктора лейб-медицинские уже при нём, припарки ставят.

Пётр на мгновение опешил, а затем запрокинул голову и расхохотался во всё горло — густо, раскатисто, по-отцовски:

— Каков лицедей! А? Подагра у него! Политическая подагра, чтоб его приподняло да шлёпнуло! Едва жареным запахло, едва понял, что за Австрию вступаться не станем — так сразу под одеяло с головой! Ай да Андрей Иваныч!

— Зато тихо будет, — с облегчением улыбнулся Кузнецов. — Пусть полежит. Недельки две-три в подушках похнычет, пока Фриц дело в Силезии сделает, а там и ножки волшебным образом ходить начнут.

* * *

Обманчиво тёплое солнышко ранней весны начало подтачивать невские льды, огласив столицу звоном капели. И в эти светлые дни Санкт-Петербург отпраздновал вторую свадьбу — тихую по меркам версальской роскоши, но всё же исполненную глубокого величия.

Венчали великого князя Павла Петровича и наречённую великую княжну Екатерину Алексеевну.

Не было здесь заносчивой пышности, коей кичилась Елизавета Алексеевна — «Бурбонша», как её с лёгкой руки Петра Петровича за глаза называли придворные. Екатерина стояла под венцом в белом атласном платье без единого кринолина, пошитом по изящным альвийским лекалам, а её тёмные локоны украшал лишь скромный венок из живых миртовых ветвей да бриллиантовые шпильки — подарок Раннэиль. Но то,