Тень императора - Елена Валериевна Горелик

Она сжала кулаки под столом, пряча бурю чувств за маской ледяного высокомерия:

— Ваше предложение… необычайно щедро, господа. Однако государственные финансы империи требуют взвешенности. Я должна посоветоваться с Придворным советом и супругом.

Она не сказала ни «да», ни «нет».

Самуэль Варбург понимающе, почти сочувственно наклонил голову. Братья не стали настаивать или торговаться: они слишком хорошо знали повадки европейских венценосцев.

— Разумеется, ваше величество. Мы подождем вашего решения столько, сколько будет угодно короне, — банкир аккуратно закрыл папку и сделал шаг назад. Но у самых дверей он остановился и, встретив тяжелый взгляд эрцгерцогини, добавил с деликатной, но убийственной вежливостью: — Однако, смеем почтительнейше заметить… не затягивайте с раздумьями, государыня. Время нынче — товар скоропортящийся. Король Фридрих, как показала прошлая неделя, умеет маршировать пугающе быстро. Будет прискорбно, если наши гульдены понадобятся вам не для оплаты армии, а для выкупа собственной столицы.

Едва двери за финансистами затворились, Мария-Терезия в ярости смела со стола письменный прибор из хрусталя — подарок покойного отца. Чернила растеклись по паркету уродливой чёрной лужей, так похожей на тень, нависшую над её троном.

* * *

В Лондоне в мартовские дни стоял невыносимый смрад оттаивающей гари, сырости, тлена и нечистот. Но город, переживший шок поражения и пожара, медленно, со скрипом возвращался к подобию жизни.

По улицам, ещё перегороженным баррикадами, уже понемногу двигались повозки с мукой: шведские интенданты методично раздавали пайки по квартальным спискам, пресекая любые попытки грабежа безжалостными расстрелами мародёров прямо на месте. Тела расстрелянных грабителей тут же увозили нарочитые повозки на кладбища, где неудачников хоронили за оградой, вне освящённой земли, как самоубийц. Сити осторожно приоткрывал двери лавок.

Во дворце Сент-Джеймс царила странная, удушающая атмосфера.

Принц Чарльз Эдуард Стюарт, провозглашенный королём Карлом Третьим, сидел в Малой галерее, мрачно глядя в чашку с остывшим шоколадом. Положение молодого триумфатора было двусмысленным до комизма: формально он был владыкой трёх королевств, но фактически не мог ступить за порог собственных покоев без разрешения начальника шведского караула.

Он принимал депутации. О да, городские старшины Сити, лорды-тори и спешно вернувшиеся в столицу архипастыри кланялись ему в пояс, целовали руку и сыпали заверениями в преданности законной династии. Но стоило Чарльзу заикнуться о сборе налогов на королевские нужды, как старейшины разводили руками: «Казна разграблена, сир. Торговли нет. Погодите до лета».

Чарльзу было смертельно, невыносимо тоскливо. Он мечтал о битвах, славе и кавалерийских атаках, а получил роль запертого в золочёной клетке попугая, перед которым шведский генерал Врангель сухо раскланивался по утрам, требуя подписи под очередным указом о снабжении каролинеров и Лондона.

Одиночество короля скрашивала лишь графиня Флора Макдональд, его страстная поклонница… Оставалось надеяться подбить мужчин её клана на бунт против шведов, но надежды на реванш угасли в полдень двадцать восьмого марта.

Со стороны эстуария Темзы раздался размеренный пушечный салют. Это к Гринвичу, проломив остатки речного льда, подошли двадцать четыре тяжёлых голландских и шведских транспорта под конвоем фрегатов. На причалы начала выгружаться вторая волна экспедиционного корпуса. Свежие батальоны из Скандинавии. Четыре тысячи ветеранов, не знавших усталости, артиллерийские парки, порох, овёс и — главное — мешки с серебряными шведскими далерами, только-только отчеканенными на монетном дворе Стокгольма. Королева Елизавета Петровна держала слово: Британию запечатывали штыками всерьёз и надолго.

Чарльз Эдуард смотрел в окно на синие с жёлтыми отворотами мундиры солдат и серые кафтаны шведских бомбардиров, высаживавшиеся на набережную, и бессильно сжимал кулаки. На бумаге он был королём, и даже церемонию коронации назначили на последнюю декаду мая 1744 года от Рождества Христова. Но править этим королевством ему предстояло по указке из Стокгольма.

Слово «Данелаг» не прозвучало ни разу, но оно раскалённым шилом вонзилось в мозг новоиспеченного монарха и не желало его покидать.

* * *

А на берегах Босфора весна дышала ароматом цветущего миндаля. Но в казармах янычар у мечети Шехзаде этот запах перебивался терпкой вонью немытых тел, кислого плова и оружейного сала.

Казан — священный медный котёл 31-й янычарской орты — стоял в центре двора, но варево в нём было жидким. Войны не намечалось. А для янычара её отсутствие означало отсутствие добычи, жалованья звонкой монетой, сытной еды и наложниц.

Старый ортабаши Мурад, поглаживая густые седые усы, сплюнул под ноги:

— Месяц сидим. Два месяца сидим. Сапоги прохудились, ятаганы в ножнах ржавеют. А падишах… падишах во дворце из ливанского кедра подставки для письма строгает! Уже весь Диван ими снабдил!

Вокруг него с глухим ропотом сплотились несколько десятков бойцов. Их взгляды были недобрыми.

— Вчера ходили к Дивану, — подал голос молодой янычар со шрамом через всю щеку. — Сказали великому визирю: «Эй, паша! Когда пойдем в поход? На австрияков, на персов, на московитов — всё равно! Карманы пусты!» Знаешь, что ответил этот жирный боров?

— Ну?

— «Падишах не велит, — передразнил янычар, плаксиво скривив рот. — Война не угодна Аллаху! Война несет разорение и слёзы вдовам! Сидите смирно и молитесь!»

Двор взорвался яростным, глухим гулом. Янычары начали сжимать рукояти кинжалов.

— Неугодна Аллаху? — взревел старый Мурад. — А с каких это пор завоевания султана Сулеймана стали неугодны небу?!! Мы — воины ислама или базарные дервиши?!! Мы зачем Махмуда в клетку заперли? Думали, этот сумасшедший нас всех под русские пушки положит без толку! А посадили кого? Тихоню! Плотника! Бабу в чалме!

Ортабаши обвел взглядом насупленных воинов, и голос его понизился до зловещего шепота:

— Дали мы маху, братья. Ой, дали… Махмуд хоть и бешеный был, а войско собирал и золотом не обижал. А этот… этот нас сухарями сгноит.

— Так что делать-то, ага? Махмуда назад звать? Так он нам первым головы снимет за то, что в кафес его свели!

Мурад хитро, по-волчьи прищурился, оглянувшись на ворота казармы:

— Махмуда нельзя. Османа терпеть невмоготу… Но ведь не они одни топчут ковры Топкапы. Забыли, что ли?

Янычары притихли, подавшись вперед.

— В кафесе, в дальней золотой клетке, не один Махмуд чахнет, — прошептал старик, и глаза его блеснули в полутьме. — Есть ещё шехзаде. Двоюродные братья султанов. Мустафа и Абдул-Хамид, сыновья покойного султана Ахмеда! Мустафе тридцать семь лет. Мужчина в самом соку! Книжки читал, ятаган держать умеет, и главное — голодный до власти, как волк