Тень императора - Елена Валериевна Горелик

Она не опускала глаз. Она произносила слова брачного обета на русском языке без запинки, с такой твёрдой и ясной верой, словно крестилась в православной купели изначально. Когда архиепископ Амвросий надел кольца, Павел бережно и крепко сжал её маленькую тонкую руку. Юный царевич, обычно чуждавшийся придворного блеска, смотрел на свою молодую супругу с неприкрытым восторгом: он нашёл себе не игрушку, но равного соратника, готового делить с ним чертежи, книги и государственные думы.

Раннэиль, стоявшая подле Петра, перекрестила молодых, прошептав едва слышно:

— Благослови вас господь, дети мои. Крепче держитесь за эту землю… она не прощает слабости.

Пётр Второй усмехнулся в усы, салютуя брату бокалом венгерского:

— Совет да любовь, Павлушка. А теперь держись: книги книгами, а наследников империи подавай в срок!

* * *

Пока в Петербурге звенели свадебные кубки, в Силезии происходило именно то, что и должно было происходить. Фридрих Великий показал миру то, что военные теоретики позже назовут чудом маневренной войны. Те самые сорок восемь часов, потрясшие основы европейского военного искусства.

Прусская военная машина, выпестованная капральской палкой «короля-солдата» и доведённая до совершенства его сыном, сработала как единый часовой механизм. Пока австрийский генерал Браун неспешно обустраивал полевые лагеря, ожидая подхода обозов из Моравии, а барон Тренк со своими дикими пандурами пьянствовал в разгромленных прусских селениях, из тумана без барабанного боя вынырнули прусские авангарды.

Двадцать четыре тысячи отборных синих кафтанов шли не колоннами — они двигались стремительными параллельными линиями, сметая всё на своем пути.

Первый удар пришёлся на пандуров Тренка. Хорваты, великолепные в засадах и набегах, оказались совершенно беспомощны перед железной стеной потсдамских гренадер. На дистанции тридцати шагов пруссаки дали единственный залп, затянувший низину свинцом, и без крика, в гробовом молчании, ударили в штыки. Через двадцать минут банда Тренка перестала существовать: один лишь барон бежал в одних исподних штанах, бросив награбленное золото и полковые значки.

Спустя шесть часов у высот Находа кавалерия Зейдлица буквально растоптала спешно разворачивающиеся батальоны Брауна. Австрийцы не успели даже построить каре: прусские гусары врезались во фланг пехоты с такой яростью, словно мстили за все унижения своего короля.

Через тридцать шесть часов после начала операции передовые полки Винтерфельда вошли в Нейссе.

Через сорок восемь часов над цитаделью Глогау взвился чёрный прусский орёл.

Силезия — богатейшая, цветущая жемчужина австрийской короны, с её ткацкими мануфактурами, соляными копями и плодородными долинами — пала к ногам Фридриха. Австрийская армия откатывалась за перевалы Крконоше в паническом беспорядке, бросая артиллерию и обозы.

Стоя на валу взятой крепости Глац и глядя на простирающиеся к горизонту силезские равнины, Фридрих опустил шпагу в ножны и язвительно бросил свите:

— Передайте курьером в Вену мою глубочайшую благодарность её величеству Марии-Терезии. Она хотела войны? Я принял её подарок. Отныне Силезия подчиняется Потсдаму. И если императрица вздумает потребовать её обратно… что ж, у меня ещё осталось пороха на саму Вену!

Европа содрогнулась во второй раз за этот год. Старый мир окончательно рухнул в тартарары. Начиналась новая эпоха, где на шахматной доске оставались лишь сильнейшие. И Россия, стоявшая на востоке нерушимым гранитным утёсом, только начинала свою великую партию. И были в Европе умные головы, которые это понимали. Только одни считали, что бессмысленно бороться со сходящей с гор лавиной, а другие…Другие пытались предпринять меры, чтобы любой ценой сохранить конструкцию Вестфальского мира 1648 года, которая не предусматривала наличия такой силы, как Россия.

Фридрих Прусский показался им идеальным инструментом…

Глава 15

15

Весенний невский ледоход ломал ледяные заторы с глухим, пушечным гулом, отдаваясь дрожью в набережных Васильевского острова. Весна в Санкт-Петербурге была обманчива: припекавшее полуденное солнце щедро топило сугробы, но стоило налететь с залива сырому шквалу, как мокрая земля схватывалась стеклянной коркой, заставляя кучеров нещадно креститься на поворотах.

Молодой граф Венцель Антон фон Кауниц, чрезвычайный посланник её римско-королевского величества Марии-Терезии, третий час подряд проклинал про себя варварские обычаи Российской империи.

Звезда венской дипломатической школы, тративший на укладку парика по два часа в день и менявший кружевные манжеты четырежды за сутки, сейчас месил тяжелыми ботфортами липкую смесь речного ила, опилок и смолы на верфях Партикулярного флота. Полы его великолепного вишнёвого бархатного кафтана были безнадёжно забрызганы известью, морозный ветер драл тонкие лионские кружева, а нос австрийского графа приобрел неблагородный синюшный оттенок.

Но монарх, за которым тридцатитрёхлетний дипломат едва поспевал, казалось, вовсе не замечал стихии.

Пётр Второй шагал по дощатым настилам Адмиралтейства с той же пружинистой, размашистой скоростью, с какой некогда мерил строящийся Кроншлот его великий батюшка. На молодом государе не было ни горностаев, ни драгоценностей: рабочий суконный кафтан с медными пуговицами, кожаный фартук корабельного плотника, заляпанный древесным клеем, да засученные по локоть рукава, открывавшие мускулистые, покрытые ссадинами руки. В пальцах царь крутил медный циркуль, то и дело тыча им в сторону огромного остова заложенного шестидесятишестипушечного линейного корабля, и что-то быстро говорил по-русски корабельному мастеру.

Сзади, словно бесшумная тень, держа дистанцию в пять шагов, мягко ступал поручик Захар Озеров. Рука бывшего орловского сироты привычно лежала на эфесе шпаги, а цепкий взгляд светлых глаз сканировал каждый закоулок между штабелями казанского дуба.

— Ваше императорское величество… — задыхаясь, проговорил Кауниц на изысканнейшем французском, придерживая рукой треуголку, которую едва не сорвал балтийский ветер. — Моя августейшая государыня в Вене с величайшим трепетом ожидает известий касательно истинных намерений вашего двора. Приготовления обсервационного корпуса генерал-аншефа Румянцева в Лифляндии… тридцать батальонов на границах Курляндии… снаряжение эскадры адмирала Сенявина в Кронштадте…

Пётр внезапно замер, круто развернувшись на каблуках. Медный циркуль замер в полудюйме от кружевного воротника австрийца. Глаза государя — пронзительные, темные, в глубине которых на секунду вспыхнул опасный изумрудный огонек альвийского наследия матери — смерили Кауница с головы до ног.

— Ну? И что же смущает вашу августейшую государыню в моих батальонах, граф? — по-французски, но с характерным жестким, ледяным выговором спросил царь.

— Европа встревожена, государь! — повысил голос дипломат, силясь сохранить венское величие посреди корабельной стружки. — После вероломного, неслыханного захвата Силезии прусским королём… после разбойничьего нападения курфюрста Бранденбургского на мирные владения Дома Габсбургов… венский двор вправе знать: следует ли нам расценивать сии грозные передвижения русских полков как выступление на защиту имперского мира и старых трактатов? Двинет ли Россия армию во фланг