Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

«Железному канцлеру» некогда пришлось создавать специальный «тайный фонд» для оплат «идеологических» услуг писак вроде Руге и пр.

Российский Бисмарк нашел бы уже совершенно готовый штат идеологов, не за страх, а за совесть подготовивших к его потребностям подобающую идеологию.

Подготовить почву для Бисмарка в области практики – прямая задача октябризма. Но октябризм слишком практичен, слишком мало ценит «идеологию», слишком оторван от так называемых «культурных переживаний» русской интеллигенции, слишком неповоротлив в идейной среде, чтобы он мог брать на себя задачу создать культ Бисмарка, как национального героя, как выразителя национального духа. Вот эта-то работа и досталась в руки гг. кадетов. Перед лицом «Грядущего Хама» провозвестники русского Бисмарка явили свою действительную суть, авансом сложив свои холопские чувства к ногам будущего «великого человека».

Зарождение и развитие среди русской либеральной буржуазии бисмаркианской идеологии – процесс совершенно естественный. Уже в эпоху после разгона 1-й Гос. Думы стало ясно, что либеральная буржуазия кадетского типа попробует переложить все свои надежды и все свои задачи на «историческую власть»[168], раз только последняя проявит к ней хоть каплю благожелательности. Судьба 2-й Думы ускорила этот процесс, почти совершенно устранив те требования «гарантий», которые еще в 1905 —1906 гг. либеральная буржуазия объявила условием своего сотрудничества с властью. А 3-я Дума совершенно наглядно показала, в каких формах будет протекать фактическое «сотрудничество либеральной буржуазии и исторической власти в деле экономической и политической реорганизации России».

«Не входя здесь в подробности, – писал я в июне 1907 г., накануне выборов в 3-ю Думу, – можно сказать, что объективной задачей, стоящей перед 3-й Думой, будет ли она октябристской или октябристско-кадетской, является осуществление «серьезного» или, по Меньшикову, по-собакевически хозяйственного конституционализма господ Гучковых. Эта попытка дуумвирата Столыпин—Гучков закрепить в России режим «серьезного конституционализма» должна будет встретиться снизу с попыткой не дать в руки этого дуумвирата плодов революционной борьбы и революционным же путем их расширить. Это будет решительная схватка двух путей дальнейшего развития России»[169]…

Теперь уже нет сомнения, что то, что названо мною «объективной задачей» Столыпина—Гучкова, сознано, как задача практической политики, и что на эту же позицию avec armes et bagages перешла и кадетская партия. Трудно было только предполагать, что этот переход последней удастся обставить таким помпезным ассортиментом «вечных ценностей». Но при приходе к ничем не прикрытому сотрудничеству со Столыпиным и Гучковым наша либеральная буржуазия, не имея еще возможности прямо заняться апологетикой своих товарищей по работе, должна была постараться накинуть на их оголенные плечи тогу гражданского величия. Эту тогу либерализм смог состряпать лишь из лоскутьев того культа, которым немецкий филистер окружил своего героя.

Бисмарковская «идея» – исторически обусловленное, неизбежное завершение политической эволюции русской либеральной буржуазии. Это не шалость пера Струве: здесь, как и в других случаях, он остался верным «регистратором» буржуазной мысли. А эта последняя, отброшенная от революционных методов реализации своих классовых интересов той ролью, которую в русской революции играет пролетариат, и достаточно уже наученная опытом, чтобы не ждать побед над старым режимом силой одних закулисных переговоров и избирательных бюллетеней, необходимо должна была упереться в мечту о Бисмарке и ему, этому грядущему герою, передать в руки свою дальнейшую судьбу.

Возможен ли русский Бисмарк, возможна ли сейчас в России «революция сверху»? Это серьезный вопрос, подлежащий серьезному разбору и на который возможен определенный ответ лишь в результате анализа общественных отношений, созданных русской революцией. Но этот вопрос даже и не ставится либерализмом. Либерализм знает, что Бисмарк ему необходим, как единственный метод постройки «нового» государства в России, – и этого с него достаточно.

Спустимся в ту лабораторию, где клеится новая идеология русского либерализма. Вот, прежде всего, г. Бердяев из «Слова», который покажет нам, почему встала перед русской буржуазией фигура Бисмарка, как единственного спасителя ее классовых интересов[170].

Начинает г. Бердяев радостным, плотоядно звучащим заявлением: «Беснование революции кончилось, революция не удалась, дело ее проиграно»… Казалось бы, этим можно было ограничиться и пройти мимо «трупа», но г. Бердяев, видимо, не совсем уверен в непоколебимости своего прогноза, а кроме того, он питает слишком большую и застарелую ненависть к революции. «Русский интеллигент (интеллигенция для гг. Струве, Бердяевых и пр. воплощение революционного духа: этак-то гораздо легче торжествовать над революцией победу!) привык исповедовать самые крайние социалистические и анархические идеалы… Обязательный разрыв с отцами, со всяким прошлым, с историей стал нормой жизни русского интеллигента. Русская интеллигенция сделалась отщепенской не только по отношению к власти, в чем была ее правда, но и по отношению к русской литературе, русской философской мысли, к народной вере, к национальному чувству, в чем была уже великая ложь». «Западничество в радикальной своей части превращается в революционное отщепенство, в нигилизм, понижающий уровень культуры». Интеллигенция, далее, оказывается, совершила великий грех, когда она «рвалась к народу, жаждала соединиться с ним, но соединилась лишь на почве народных инстинктов и интересов, а не  народной души и заложенной в ней великой идеи». Чтобы не было сомнений, о какой «душе» идет речь, г. Бердяев поясняет, что «народная душа сказалась в русском народном благочестии»…

С другой стороны, как представитель новой капиталистической Руси, идущей на смену Руси старой крепостнической, г. Бердяев не может вполне солидаризироваться с помещичьей реакцией. «И реакция (дворянско-бюрократическая) и революция (народная) посылаются свыше, – пишет на своем жаргоне г. Бердяев, – в наказание за совершенные преступления, за грехи власти и грехи народа». Он допускает, что «историческая власть… за редкими исключениями (какими?) была народна».

Наконец, г. Бердяев дает себе вполне ясный отчет в том, что именно подвигает его на битву с «бесами» реакции и революции. Правда, формулировано это у него в несколько странных терминах. «Россия… гонится бесами в пустыни, в пустыни хаотической революции. Только Иисус может повелеть нечистому духу выйти из тела России. Лишь Христос может быть избавителем». Но всего этого не надо принимать слишком всерьез: Бердяев считает эти имена необходимым аксессуаром указываемого им выхода, и, нет сомнения, будущему Бисмарку придется-таки попользоваться созданными г. Бердяевым для его парадного обихода оборотами фраз.

На самом же деле вопрос идет об очень прозаической вещи, о «хлебе (это уже без всяких метафор. – Л. К.), который дается трудовым социальным развитием, созидательным экономическим процессом, всегда представляющимся слишком медленным для изголодавшихся «стихий», и который не может быть дан революцией». Или иными словами: «Только органический характер развития ставит вне безвыходного круга реакционного и революционного беснования». Таким образом, перед г. Бердяевым вполне определенная задача: между «бесом» крепостнической реакции и