Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

«бесом» крестьянско-пролетарской революции проложить путь «созидательному экономическому процессу». А этим самым, – если не верить, что для выполнения этой задачи достаточно одного «внутреннего поворота к Христу», – доказана для русского либерализма необходимость Бисмарка.

На своем чисто идеалистическом и мистическом жаргоне г. Бердяев может лишь в самых общих чертах наметить предпосылки «бисмарковской» линии русской интеллигенции.

Прежде всего, надо признать, что «источник зла (гражданской войны народа и власти. – Л. К.) не вне нас, не в навязанной нам власти, не в том или ином общественном строе, не в насилиях тех или иных классов общества, а внутри, в грехе… Основа же греха есть внутреннее богоотступничество народа».

Итак, задача чаемого Бисмарка – борьба со «злом», но, конечно, не со «злом» власти общественного строя и насилия командующих классов, а с «богоотступничеством народа». Читатель не удивится после всего вышеизложенного тому, что богоотступничество на устах г. Бердяева обозначает отступление хода борьбы общественных сил в России от либеральных норм, которые г. Бердяеву угодно считать божественными. Поясняя свою мысль о «богоотступничестве», г. Бердяев тут же предлагает лекарство, которое единственно может примирить русскую жизнь с богом. И «правые», и «левые» должны покаяться: «первые должны сознать неизбежность… глубокого переворота, обращающего к иной жизни, а вторые – сознать неизбежность консерватизма»… Или, далее, «прежде всего, должны быть сломаны и сметены все основы традиционного интеллигентского (читай – революционного. – Л. К.) мировоззрения, должен произойти радикальный, идейный переворот».

Совершенно ясно, что истинно божественным г. Бердяев готов счесть только тот выход из создавшегося положения, когда помещичья реакция приспособится к задаче обеспечения в России капиталистического развития, а революция будет «сломлена и сметена». Всякий же другой исход, и, прежде всего, передача власти в другие руки революционным путем, есть богоотступничество, борьба с которым – настоятельнейшая задача. Кто же возьмет на себя эту задачу? Кто переведет реакцию на новые рельсы и поставит точку к революции? Кто явится воплощением божественных предначертаний?

Ответ на эти вопросы г. Бердяев предоставил ближе стоящим к практике гг. Струве, Изгоеву, Гредескулу и пр. Сам же он ограничился меланхолическим признанием, что «идеалистический консерватизм и либерализм пытались поддержать у нас человеческое и национальное единство, но не обладали тем воодушевлением и энтузиазмом, который мог бы определить ход истории».

Думается, дело было не только в недостатке «воодушевления», и мы сейчас увидим, что г. Струве, обойдясь совсем без ссылок на Христа, дал весьма конкретный ответ на то, что надобно «идеалистическому либерализму», чтобы осуществить «божественный» путь развития России.

Ответ его находится на страницах его статьи о «Великой России» («Русская мысль», 1908. I) и гласит весьма явственно: «Великой России… необходима сильная армия»…

На статье г. Бердяева мы видели, каким именно путем русский либерализм, зажатый между «бесами» реакции и революции, пришел к мысли, что только земное воплощение божественной воли, приспособив историческую власть к интересам капиталистического развития России, сможет осуществить задачи буржуазного либерализма. «Русская мысль» и г. Струве поставили тот же вопрос на более деловую почву.

Г-н Струве состряпал целую программу внутренней и внешней политики, осуществляя которую историческая власть, оставаясь сама собой и ничем почти не жертвуя, в то же время будет служить интересам буржуазного прогресса. А когда потребовалось по ходу статьи указать реальные возможности для русской «исторической власти» стать носительницей и представительницей капиталистического развития, то под пером Струве тотчас же выросла фигура «гениального Бисмарка». Наивный г. Мережковский, попытавшийся сунуться по сему поводу к г. Струве с некоторыми своими недоумениями и наговоривший – к случаю – два фельетона «сумасшедших пустяков», так и не добился никаких других доказательств от г. Струве, кроме повторного предъявления «гениальной смелости и мощи» Бисмарка.

Основным мотивом статьи г. Струве является идея о примирении между властью, ставшей на путь экономического прогресса, и народом.

Г-н Струве, как и Бердяев, не умеет даже поставить вопроса о возможности у нас Бисмарка, т. е. о возможности для дворянской реакции разрешить проблему развития производительных сил России. Он, как и Бердяев, довольствуется сознанием того, что пути революционного разрешения этой проблемы для русской буржуазии заказаны, а следовательно, вне бисмарковского решения вопроса, т. е. вне разрешения этого вопроса приспособившеюся «исторической властью», для нее нет никакого другого решения.

Нужно сказать, вопреки ламентациям меньшевика Иорданского, что вопрос субъективно, т. е. в пределах капиталистаческой политики, г. Струве поставлен правильно. В статье «Великая Россия» чувствуется подлинный голос капиталистического дельца, который сейчас загнан в тупик дворянской реакцией и которому нужен же выход. Рекомендовать ему выход через революцию было бы смешно, а раз так, то единственно, что ему остается, – это надеяться на то, что выход его капиталистической энергии будет дан и указан сверху.

«Созидать Великую Россию – значит созидать государственное могущество на основе мощи хозяйственной», – пишет г. Струве, и он совершенно точно формулирует здесь идеал русского капитала, ибо никакого другого идеала, кроме хозяйственной мощи капитала, оперирующего на базе государственного могущества России, у последнего и быть не может. Вопрос может быть поставлен здесь не о самом содержании идеала, а о том, где ищет русский «либеральный» капитал, прижатый дворянской реакцией, тех движущих сил, которыми идеал может быть реализован. Ответ г. Струве гласит совершенно недвусмысленно: «государственное могущество» и «хозяйственная мощь» России могут быть созданы только под руководством исторической власти, т. е. той же дворянско-крепостнической реакции. Этим самым российский капитал отказывается сам стать непосредственно во главе экономической и политической реорганизации России. Но что поделаешь, раз всякая попытка занять место «руководителя» ведет к таким социальным сдвигам в глубине народных масс, которые отнюдь не гарантируют хорошего расположения духа для «руководителей».

В статье г. Струве российский либерализм раскрыл свою истинную подоплеку: из-под «либеральных» политических формул и схем выступили чисто экономические интересы капитала. И, быть может, характернее всего в этой статье то, что здесь совершенно сознательно политические притязания отодвинуты далеко на задний план и подчинены притязаниям чисто экономическим. Ничего другого и не обозначает основной тезис статьи: «Оселком и мерилом всей, так называемой «внутренней» политики, как правительства, так и партий, должен служить ответ на вопрос: в какой мере эта политика содействует так называемому внешнему могуществу государства?»

Не знаю, примут ли этот тезис к сведению и руководству «правительство и партии», но ясно, что политические организации русского капитала, как либерального, так и консервативного, в этой формуле найдут только то, что всегда определяло их «политику».

Действительно, что подразумевается здесь под «так называемым внешним могуществом государства»?

Указав на «бессмысленность дальневосточной политики в экономическом отношении» вследствие невозможности для московского, петербургского и лодзинского промышленных районов конкурировать на Дальнем Востоке