Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

печати, «масса» выступала здесь под псевдонимом «мещанства»; протест против характера деятельности массы облекался в форму протеста против «стадности», а борьба с идеологией организованной массы объявлялась борьбой за «высшие ценности» культуры против желудочного позитивизма, присущего массе. В этом своем виде борьба с массой и ее идеологией нашла легкий доступ к сердцу и уму русской интеллигенции, особенно верхних слоев ее, среди которых тяготение к аристократическим (о, конечно, только к духовно-аристократическим!) теориям, учениям и настроениям было прямой реакцией на идейное пробуждение низов. Нет ничего удивительного и в том, что наши «демократические» ежемесячники типа «Мира Божьего» и др. гостеприимно раскрыли свои двери провозвестникам «духовной аристократии», гг. Бердяевым, Струве и прочим.

Еще несколько лет тому назад эта война «духовной аристократии» с грубым материализмом толпы вращалась исключительно в сфере абстракций. Толпа и ее стадность были для гг. интеллигентов-идеалистов такой же абстракцией, какой, по существу, являются их «абсолютные ценности».

Некогда гунны воспевали сражения, в которых вторично бились в воздухе души погибших в земном бою. Здесь, как бывает достаточно часто, «воздушные» битвы предшествовали битвам на земле. Скоро «толпу» гг. идеалистов можно было узреть на улице, а тогда наступил и их черед перевести свои культурные и вечные ценности на язык земных отношений. Тут и оказалось, что «толпа», с которой в абстракции боролись вышепоименованные господа, обладает, и в гораздо большей степени, чем в худших своих расчетах мог предполагать г. Струве, всеми неприятными для всяческой аристократии, – между прочим, и духовной – свойствами; и самые эти свойства в реальной обстановке приобрели гораздо более конкретный характер. Стало ясно, что «стадность» массы в устах идеалистов была псевдонимом ее реальной революционной дисциплинированности, ее «животный материализм» для удобства полемики прикрывал факты ее революционного энтузиазма, а «тупоумный и ограниченный позитивизм» должен был обозначать способность пролетарской массы не забывать своих конечных социалистических целей всечеловеческого освобождения ради идеалистического служения мирнообновленческим программам. С другой стороны, «вечные ценности» раскрывались в программах и тактике либерально-монархической оппозиции, отнюдь не зарекавшейся ограждать эти «ценности» от покушений со стороны «погрязшей в материализме» массы путем «идеальной» полиции, «идеальной» каторги, «идеалистической» тюрьмы и уж «абсолютной» армии[166].

Тем, кто не видел этого раньше, практика земных отношений показала достаточно, даже, пожалуй, сверхмерно явственно, что война, объявленная «массе» во имя «ценностей» и «культуры», была ширмой, под прикрытием которой совершался переход русской «народолюбивой интеллигенции» на сторону командующих классов. Этому естественному процессу был реальной жизнью противопоставлен столь же естественный процесс концентрации народных сил вокруг знамени революции. Между двумя лагерями завязалась ожесточенная борьба, и в этой борьбе господам идеологам из бывших «народолюбцев» досталась вполне определенная задача: поднять реальную борьбу либерализма с революцией, которая велась самыми практическими методами, на высоту философских, религиозных, моральных и других по возможности обобщений.

Труд, понесенный здесь интеллигентскими илотами капитализма, далеко еще не оценен по достоинству. Далеко не взвешено еще все то, что они проделали с философией, религией, моралью, искусством, чтобы приспособить их к борьбе с революционной массой. Они славно потрудились. Не подлежит, во всяком случае, сомнению, что успехи в этой области достигли уже такого размера, что каждый прошлый и будущий шаг гг. Милюкова, Маклакова и др. может быть ныне обоснован не только с точки зрения «тактики» (это само собой понятно), но также и философски, и морально, и религиозно, и эстетически.

Но мне кажется, что главнейшим результатом порученной гг. идеологам работы была заверенная уже к 1907 г. подробная, детально вырисованная картина «грядущего хамства», приуроченная к революционной массе народа вообще, пролетариата в частности и особенности. Поставив перед глазами испуганного и архикультурного русского обывателя яркую картину всеобщего разложения культуры в случае победы революционных сил, гг. идеологи выполнили и вторую часть своей задачи. Этим их работа могла бы считаться законченной, если бы дело ограничивалось только созиданием религиозно-философски-эстетических подпорок для г. Милюкова в его борьбе с революцией.

Но дело оказалось сложней. Практические обстоятельства потребовали, чтобы работа по разрисовке «Грядущего Хама» и обоснованию борьбы с ним была дополнена разрисовкою же «Настоящего Культуртрегера» и обоснованию прямого союза с ним.

Философски, религиозно и эстетически развенчав революцию, надобно было столь же основательно и со всевозможных же точек зрения возвеличить существующую «культуру» со всеми ее атрибутами. Развенчав «революционный гипноз», надо было дополнить его апологией «лояльности». И, «уведя» общество из объятий «героев революционной фразы», надо было привести его в объятия гг. Гучкова и Столыпина.

Верная служанка определенной партии, мистическая и идеалистическая философия «аристократов духа» типа Струве, Бердяева, Булгакова и других ныне занята именно этой дополнительной работой: новая идеалистическая волна – в этом своем течении – прикрывает переход кадетизма на позицию октябризма. Обставить это отступление как можно более помпезно, грохотом религиозно-философской канонады и журчанием интимно-моральных словоизлияний создать видимость серьезного идейного кризиса там, где налицо лишь более или менее расчетливое приспособление, – такова специальная задача возрожденной под редакцией гг. Струве и Кизеветтера «Русской мысли». Подвальные этажи «Слова» и «Речи», равно как и «особняк» кн. Трубецкого[167], естественно, находятся в распоряжении кадетской идеалистической челяди.

Среди последней первое место по заслугам принадлежит публицисту, способности которого к сожительству с любыми идеями засвидетельствованы всей историей его духовного развития. Зовут этого господина П.Б. Струве, а узнать его можно по очень определенной примете. Если вы среди русских публицистов встретите человека, на лице которого ясно написана готовность немедленно же ренегировать, и если это не Меньшиков, тогда перед вами П.Б. Струве. Еще недавно он был кадетом из самых «чистых» и издавал журнальчик, специально посвященный доказательству той самоочевидной истины, что вне кадетизма нет ни истинной философии, ни истинной религии, ни истинной морали, ни истинного искусства.

Сейчас он чуть-чуть левее правых октябристов и правее левых из них и специально занят доказательством той очевидной истины, что философия и религия, этика и эстетика покоятся в лоне октябризма и ни в каком ином месте.

Не очень это занятная вещь присматриваться, как идеалистическая философия, отслужившая свою службу г. Милюкову, переходит на службу к г. Гучкову. Но есть здесь один элемент чрезвычайно показательный.

Об этой стороне дела можно было бы сказать, перефразируя Щедрина, что Бисмарка у нас еще нет, а бисмаркианцев – сколько угодно.

Действительно. Единственный смысл всех последних писаний гг. Струве, Изгоева, Бердяева и прочих – это расчищение дороги чаемому Бисмарку. И если бы действительно суждено было явиться русскому Бисмарку, он нашел бы уже в наличности все элементы необходимой ему идеологии. А если он явится, можно теперь уже сказать, что он обеими ногами будет стоять на почве тех людей, которые