Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

class="p1">Мировая война продолжала распространяться. В неё вовлекались всё новые и новые народы. Из-за ужасов и зверств войны состоялся лорд Кафур[265]. Большинство евреев встало на сторону Германии не потому, что мы любили её, а просто потому, что она не дружила с царской Россией — нашим злейшим врагом в то время. И Россия получила удары, страшные удары, и это успокоило наш гнев, залечило наши раны. И вот третий год войны. Россия первой вышла из войны: она была разгромлена. Люди голодали, люди были истощены. Всеобщий гнев вспыхнул против царя, царизма и его клики, и началась Февральская революция. Каждый день мы узнавали что-то новое, что нас безумно радовало. Солдаты не сдают оружие. Они уходят с фронта с оружием в руках. Российские либералы выдвинулись на передний план общественности. Вся Россия проснулась! Россия бунтует! Царское правительство и его законы игнорируются. Царь был свергнут. Власть перешла к либералам, эсерам и социал-демократам. Планируется, что всероссийское собрание изберёт новое республиканское правительство, а временное правительство будет избрано во главе с Керенским[266], лидером социалистов-революционеров. И это вызвало у меня сильное желание поехать в Россию, чтобы жить и участвовать в долгожданной русской революции. В то время мне вспомнилась революция 1905 года, когда я не смог поехать в Россию. Я тогда работал на французской швейной фабрике. Тогда у меня не было возможности поехать в Россию. Я едва зарабатывал на свой кусок сухого хлеба, а поездка стоила бы, наверное, долларов сто, такое я даже представить себе не мог. Тогда я сидел в магазине и думал о русской революции и о том, как повезло людям оказаться там и стать её свидетелями. Ну, я тогда тосковал по России, я её тогда любил. Но сейчас я не выдержал.

И когда случилась Февральская революция, я сразу захотел поехать в Россию. Я должен жить революцией. Я должен участвовать. Я должен быть блюстителем еврейских интересов, еврейских рабочих. Я должен поставить себя на службу своему народу; народ не должен неправильно понимать свои интересы в революции. И чем больше я об этом думал, тем больше мне хотелось туда поехать. Я лежал всю ночь и почему-то не мог заснуть, думая о наших еврейских требованиях к революции. Речь не о равенстве. Это требование всего еврейского народа и всех его партий. И просить ничего не надо, логика говорит, что это будет дано. Мы должны требовать национальной личной автономии. Полное признание идиша. Еврейские школы, средние школы и высшие учебные заведения. И в моей голове разыгралась фантазия о возможностях еврейского самоуправления в России, Литве и Белоруссии, какие большие перспективы оно создаст для еврейского народа, его развития и для Земли Израиля…

И моё желание поехать в Россию разгорается адским пламенем. Я живу новым. В моей работе открываются новые горизонты. Чем больше я об этом думаю, тем больше я воодушевляюсь и чувствую, что меня словно насильно тянет обратно в Россию.

А затем в Сан-Франциско приезжают партийные революционеры, евреи и русские, и едут в Россию участвовать в революции. Люди приезжают из Детройта, Чикаго, Нью-Йорка, Кливленда и Милуоки, и из-за войны все они едут через Сан-Франциско, Китай и Сибирь. Я встречаюсь с ними. Они так счастливы, взволнованы, воодушевлены русской революцией, и я так завидую им, что отдал бы жизнь, чтобы оказаться на их месте. Вскоре я узнал, что мои товарищи по партии Кенджерский[267], Брейтман[268] тоже были в наших краях по пути в Россию и, что наш Бер Борохов едет в Россию через Скандинавию.

Профессор Гурвич, справа Винер, слева Мышковский. За рулём Яша Нейман, рядом с ним Мишкин

Ребекка не хотела и слышать о нашей поездке в Россию. Я ей категорически заявил, что мне надо ехать в Россию. Конечно, я хочу поехать с ней, но, если она не захочет, я буду вынужден отправиться один. Я больше не могу сидеть в Америке, когда мечта всей моей жизни, ради которой я так страдал, теперь сбывается в России. Я должен принять участие в революции в интересах широких еврейских масс, в интересах моего народа. Ссора между мной и Ребеккой длилась две недели, пока она тоже не согласилась поехать. Я очень хорошо её понимал. Здесь, в Америке, у неё был отец, два брата и две сестры, которых она очень любила. Сюда она приехала маленькой девочкой, почти всю свою сознательную жизнь провела в Америке, а там в России у неё никого не было. Она чувствовала себя чужой для России, да и к тому же там всё ещё шла война и продолжалась революция, и в стране царил такой ужасный беспорядок.

Я пошёл к русскому консулу в Сан-Франциско и сказал ему, что как русский революционер я хочу поехать в Россию с женой, чтобы принять участие в революции, и что я хочу поехать за счёт российского правительства. Он записал все подробности моей деятельности в России и попросил вернуться через десять дней, так как ему нужно получить дополнительную информация обо мне. Я был уверен, что поеду и начал готовиться в путь. И так оно и вышло. Я получил положительный ответ от консула. Я продал своё дело в прачечной и купил для нас с Ребеккой различные вещи, которых, как мы знали, нельзя найти в России. Консул предоставил нам два билета второго класса на пароход из Сан-Франциско до Иокогамы в Японии и чек на сто долларов на прочие расходы, а также документы. Он также сообщил мне, что из Иокогамы я уже отправлюсь в Москву.

И вот началась череда прощаний…

Самое интересное прощание было с Томом Муни, сидевшим тогда со своими товарищами в тюрьме Сан-Квентин, за бомбу, которую он якобы бросил на милитаристском параде.

После того как я получил разрешение от шерифа увидеть Муни, я купил газету «Трибюн» и взял машину, которая должна была отвезти меня в тюрьму, которая находилась очень далеко от города. Когда я пришёл, его позвали, и мы с ним поговорили через решётку. Я сказал ему, что пришёл попрощаться с ним, так как в ближайшие несколько дней отправлюсь в Россию. Мы разговаривали около часа. Среди прочего, он просил меня, когда я приеду в Россию, написать о суде над ним в российских газетах и, если возможно, начать там протестное движение. Я обещал ему, что напишу о суде над ним, но не могу обещать, что организую протестное движение.