Руса. Архипелаг надежды - Игорь Леонидович Гринчевский

назвали союзниками? И не тронули ни их кораблей, ни товаров? А знаете, почтенные, ведь нас от статуса союзников отделяет только позиция десятка-другого командиров гарнизона. Если их арестовать, остальные воины подчинятся приказу Совета и откроют ворота.

— А главное! — тут же встрял седой. — Мы не только сохраним свои корабли и товары, но и сможем снова торговать, проходя через Геракловы Столпы.

Этот довод заставил призадуматься остальных членов Совета.

— Но как их арестовать-то? — поинтересовался один из членов Совета. — Они сидят в крепости, в окружении воинов.

— Казармы сгорели! — напомнил седой. — Так что даже командиры уходят ночевать в город. А улицы города патрулируют наши ополченцы…

* * *

Первый день двенадцатого месяца[5] я встретил на верфях Нового Хураздана, внимательно рассматривая нашего «первенца». Рождался он в таких муках, что даже вспоминать больно. Для начала пришлось строить саму новую площадку, под строительство корабля. Здесь её называли η γλίστρα, то есть «скользячка». Другая длина киля, больше вес отдельных «деталей», из которых собирали новый корабль, активное потребление ацетиленовой сварки — всё это привело к тому, что наш «новичок» на старой площадке построить было нереально.

* * *

[5] Напоминаю, в календаре, принятом на Первом Пороге, насчитывается 12 месяцев по 30 дней, остаток идёт в «междугодье», т.е. по современному летоисчислению это 14 февраля 316 года до н.э.

* * *

Хорошо, доходы от продажи сахара оказались существенно выше запланированных изначально, иначе строительство пришлось бы отложить минимум на год. Но это было только начало.

Вспомнив о том, что последовало дальше, я болезненно скривился. Тот самый «больший вес деталей» аукнулся, когда Корабелы наконец-то получили первый вариант цельносварного киля. Ажурные конструкции Эйфелевой бани, Шуховской радиовышки и Останкинской телебашни заставили меня поверить, что и киль получится прочным.

Полтора месяца все сварщики, которых я смог выделить, трудились здесь, не покладая рук. И сразу же выяснилось, что на ветру, напоенном солёными брызгами Эритрейского моря, железо ржавеет с невероятной скоростью. Удивительно даже! Я прекрасно помнил, как объяснял и даже демонстрировал своим ученикам, что сочетание «соль + вода + кислород» ускоряет этот процесс в сотню раз, но это знание жило как-то отдельно, академично, что ли…

Пришлось напрягать память и срочно придумывать что-нибудь, чтобы наша конструкция не развалилась от ржавчины ещё на стапеле. Ну, как «придумывать»? Повторил распоряжения Гюстава Эйфеля о тщательной покраске. Для пущей заметности пятен ржавчины мы выбрали белый цвет. Корабелы настаивали на свинцовом сурике, дескать, традиция такая, пришлось пообещать, что «как достроим — перекрасим!»

Я надеялся, что эффективность белой окраски себя покажет, и её удастся сохранить, но… Едва Корабелы приступили к монтажу шпангоутов, ажурная решётчатая конструкция, которая по моему замыслу должна была служить килем, буквально смялась под их весом.

Конфуз вышел страшнейший! Сделать цельный киль из стали? Да мы просто не потянем, нынешние технологии не позволяют ни отлить, ни выковать, ни прокатать детали такого размера и веса.

Однако у меня было одно преимущество: я совершенно точно знал, что можно строить и куда более крупные парусники, чем я добивался.

В результате споров сошлись на том, что Корабелы попробуют сами. Что сказать? Результат впечатлял! Кораблик у них особой красотой не отличался, но выглядел, хоть и угловатым, но прочным. Дуба, стали и меди в него вбухали столько, что по стоимости материалов он обгонял любую лавраку втрое, хотя по водоизмещению превосходил лишь в полтора раза.

Я попытался разобраться, почему так произошло? Ответ был одновременно очень простым и запредельно сложным. Прочность корабля обеспечивается не только килем, но и своеобразной решёткой из его «рёбер»: шпангоутов и бимсов. Помимо этого судостроители использовали диагональные скобы и натянутые внутри корпуса канаты. Причём математического аппарата, позволяющего рассчитать, достаточна ли их прочность, не существовало в природе. Поэтому кораблестроители опирались на приблизительные прикидки, имеющийся опыт и избыточный запас прочности.

— Интересно, как он будет плавать? — пробормотал я под нос.

— Завтра спустят на воду и увидим! — бодро ответил Арам Колобок, обладавший, как оказалось, прекрасным слухом.

— Да что мы сможем увидеть? — скептически ответил я в полный голос. — Мотора нет, парусов нет…

— Зато увидим, как он ведёт себя на волне! — ответил один из кораблестроителей. Похоже, тут многие обладают хорошим слухом.

— Господин Наместник! Господин Наместник! Срочные новости! — гонец начал выкрикивать их издалека. — Гадир — наш!!! Городской Совет арестовал командование гарнизоном и объявил о переходе на сторону Синдиката!

* * *

Разумеется, новость вызвала бурную радость, совершенно естественным образом перетекшую в стихийное пиршество, затянувшееся далеко за полночь. Учитывая количество выпитых спиртных напитков, следующее утро вышло отвратительно хмурым. Погода тоже соответствовала настроению — небо хмурилось, море пенилось волнами, а с моря дул порывистый ветер, так и норовивший забраться под одежду. По моей коже то и дело пробегали мурашки.

Тем не менее, спуск корабля на воду — дело серьёзное, особенно — принципиально нового, большого и дорогого, тут никак нельзя без коллективной молитвы, взывания к духам предков с просьбами не оставить и жертвы.

Давно уже и именно с моей подачи обычного жертвенного ягнёнка дополнили бутылкой вина, разбиваемого о борт корабля высоким гостем в момент спуска на воду. Правда, сегодня этой «особо важной персоной» предстояло быть мне самому, вот и торчал я возле корабельного борта с бутылкой кагора наготове, открытый ветру и нескромным взглядам, но зато мало что понимающий.

Послышались звуки глухих ударов, и громада корабля медленно заскользила по деревянным направляющим, густо смазанным смесью бараньего и свиного жира. Я зачарованно смотрел, как в одном месте из узкой щели между корабельным бортом и направляющими заструился дымок, потом спохватился, размахнулся, что было сил, и ахнул бутылку о борт. В будущем мне доводилось слышать, что, если бутылка не разобьётся с первой попытки или осколки поранят «крестного», это предвещает «новорождённому» трудную судьбу. Тут всё было в порядке, тёмно-красная жидкость оросила борт, я ловко отскочил подальше и остался невредим, но изнутри кольнуло недоброе предчувствие.

Громада корабля разогналась и без особого изящества «нырнула», подняв волны. Несколько мгновений спустя нос вынырнул и корабль закачался на волнах, всё ещё удаляясь от нас, но постепенно снижая скорость.

«Интересная картина интерференции волн!» — подумал я. — «Морские волны налагаются на поднятые кораблем при спуске и отраженную волну от соседней дамбы. Можно будет написать об этом, подкинув идею интерференции и в другие