Фаворит. История легенды - Лаура Хилленбранд

Для Риджвуда это было меланхоличное время. Готовясь везти Каяка на восток, Смит транспортировал Сухарика на ранчо, попрощался и оставил его на попечение Полларда. Коня привели в его новый дом – прекрасный денник, прилегающий к его личному паддоку. Он не был готов к пенсии. Ему устроили случку с несколькими кобылами, в том числе с Воительницей, но это не помогло поднять ему настроение, и он беспокойно бродил вдоль забора на больной ноге. Настроение Говарда было под стать его коню: когда Сухарик соревновался, он взял за правило посещать ипподром каждое утро. Теперь же он вовсе перестал приходить. Они с Марселой проводили много времени на конюшне, балуя Сухарика. Порой Говард задерживался там на несколько часов. В газетах говорили, что Сухарик «на пенсии», но Говард отказывался использовать эту фразу. Он лелеял надежду, что когда-нибудь конь сможет соревноваться снова.

Рыжий и Агнес вернулись с медового месяца на острове Каталина, и для хромого жокея начался период жизни, который он назовет «долгими тяжелыми трудами». Рыжий приходил на конюшню, цеплял к Сухарику веревку и уходил в поля, тяжело передвигаясь на костылях, пока Сухарик прихрамывал рядом с ним. «Мы были парой инвалидов, выброшенной на берег, – говорил Рыжий. – Однако мы оба почему-то точно знали, что вернемся». Друзья Полларда с холмов смотрели, как они идут, и качали головами, видя печальное зрелище: двух атлетов, чьи тела их подвели. Сонни Гринберг приходил осмотреть ногу коня. Нет ни единого шанса, думал он, что Сухарик вернется на ипподром.

Поначалу Поллард был слишком слаб, чтобы уйти далеко, однако постепенно он наращивал выносливость. Час за часом, день за днем Поллард и его «папаша» гуляли вместе. Когда жокей уставал, он вел Сухарика назад и препоручал новому конюху Гарри Брэдшоу. Брэдшоу был легендой конного мира, обладавшим столь волшебными способностями лечить хромоту, что однажды, когда некий господин вел переговоры о покупке элитной лошади, бывшей на попечении Брэдшоу, он отказывался брать лошадь без него как части сделки. Смит специально постарался выписать его на ранчо и дал подробные указания, как ухаживать за конем. Брэдшоу серьезно относился к своему делу и проводил на конюшне день и ночь, выхаживая ногу Сухарика.

Агнес и Рыжий стали жить как муж и жена. Рыжий научил ее водить машину по дорогам, вдоль которых росли секвойи, водил на конюшни, подсаживал в седло и наблюдал, как она ездит верхом. Для Агнес каждый момент с ним казался последним: Рыжий был таким хрупким, что она страшилась за его жизнь. Она узнала о его тяжелом алкоголизме, а также как он измывался над своим телом, чтобы сбросить вес. Скачки сделали его калекой и пьяницей. А теперь он стремился к ним вернуться.

Медленно, болезненно лошадь и жокей поправлялись. Поллард вскоре оставил костыли и стал опираться на трость. Он носил утяжеленные ботинки, чтобы укрепить атрофированные мышцы ног. Кости ноги были такими слабыми, что, чтобы они снова не сломались, ему приходилось носить специальные металлические скобы с меховой подкладкой, но все обошлось. Сухарик перестал хромать при ходьбе. Говард по утрам начал пробираться на конюшню с Поллардом, и однажды, когда соблазн был слишком велик, они достали запасное седло и надели на Сухарика. Говард осторожно подсадил Полларда в седло. Он был слишком слаб, чтобы удержать лошадь, поэтому Говард садился на пегого коня по кличке Тик-Так, брал веревку Сухарика и водил обоих по лужайкам, постепенно увеличивая продолжительность и скорость каждого выезда. Вскоре Говард распорядился выкосить траву на плоской равнине и сделать себе маленький ипподром на три фурлонга. Он начал приводить туда Сухарика и Рыжего для долгих, медленных прогулок.

Сухарик начинал чувствовать себя хорошо. Он уже умел скакать в первые часы после рождения, и с тех пор его жизнь измерялась скоростью. Он знал, для чего существует ипподром, и это была не ходьба. Ему не терпелось скакать, все его тело напрягалось, сдерживаемое удилами, и он извивался, как упавший электрический провод, прося Полларда пустить его на волю. Говард оставил по центру своего самодельного ипподрома заросший овраг, и однажды утром мужчины на лошадях спугнули оленей, прятавшихся внутри. Они бросились к холмам, проскакав мимо Сухарика. «Боже мой! Когда он увидел первого оленя, то решил, что начался забег!» – вспоминал Говард позже. Сухарик вырвал поводья из рук Полларда и устремился за оленем, повторяя за животным его длинные и высокие прыжки. Поллард как-то удержался в седле, а Говард, держа веревку, сумел остановить коня.

В нескольких сотнях миль к югу Том Смит грелся на солнце на конюшне «Голливуд-Парка». Он следил за Каяком, который, высунув шею из-за низких ворот, осматривал бэкстретч.

Для Смита настали непростые времена. Сначала Сухарик получил травму, затем Каяк совершенно неожиданно поранился, когда что-то понесло ветром через дорожку, заставив коня отскочить в сторону. Он неудачно приземлился, глубоко порезался и был неспособен продолжать тренировку. Закончив лечение, он вернулся к скачкам, но вновь повредил себе что-то. Смит держался за безумную надежду, что Сухарик когда-нибудь вернется.

Смит разглядывал Каяка. Подошел репортер:

– Как здорово бы было, если б Сухарик мог вернуться, верно?

Смит выпрямился на стуле.

– То есть вы думаете, он не вернется? – сурово спросил он.

Смущенный репортер, заикаясь, пробормотал что-то насчет редкости успешных возвращений.

Смит поднялся:

– Сухарь вернется. – Голос его звучал эмоциональнее, чем ему хотелось бы. – Он вернется и посрамит все спортивное сообщество.

Смиту было не по себе. Он взял себя в руки и улыбнулся репортеру.

Каяк продолжил глядеть из-за ворот.

Поллард научился кое-чему у Смита и тщательно проводил реабилитацию Сухарика. К лету ходьба превратилась в легкий галоп – поначалу одна миля, затем две, затем три. Сухарик продолжал рваться в бой, но Поллард не мог ему ответить: повороты на крохотном ипподроме были слишком крутыми, а нога слишком хрупкой. Каждое утро Говард приходил на конюшню, испытывая глубокий страх, что они совершат ошибку и вновь травмируют Сухарика. Но конь становился все крепче и крепче. Все на Риджвуде думали об одном и том же: Говард и Смит, возможно, правы. Сухарик может вернуться к скачкам. За пределами ранчо эту идею считали безумной, но внутри она казалась возможной.

Все принялись за работу. Брэдшоу начал надевать на Сухарика обшитый мехом намордник, чтобы тот сбросил лишние фунты. Коня взвешивали каждую неделю. Когда Поллард застукал конюха, тайком угощавшего Сухарика морковками, он выгнал его, угрожая вилами, а затем конюха уволили. Сухарик принялся топать и реветь