Фаворит. История легенды - Лаура Хилленбранд

день и ночь, выпрашивая еду. Его вой эхом отдавался от стен конюшни и действовал всем на нервы, но никто не сдавался. «Все хозяйство сосредоточилось на одной цели, – рассказывал Говард. – Даже свиньи перестали хрюкать, и куры держались от него подальше».

К концу лета Сухарик достиг удивительного прогресса. Теперь он свободно преодолевал по пять миль в день. Поллард ощущал под собой нечто новое: у Сухарика развивалась новая поступь. В галопе он больше не выкидывал вперед переднюю ногу, создавая тот самый необычный и резкий «утиный» эффект, который многие наблюдатели принимали за хромоту. Теперь он аккуратно сгибал ноги под собой, пребывая в скачке, направляя всю свою энергию вперед и назад, а не в стороны. Получалась красивая, ровная и, вероятно, более здоровая поступь. Сухарик пребывал в боевой форме и был крепок как скала, а Поллард, хотя все еще переломанный, уже имел достаточно сил, чтобы сдерживать его.

«У нас обоих спустило колеса, но мы поддерживали друг друга, – рассказывал Поллард. – Там, на ранчо, под совиное уханье мы вместе поправились».

Посещая конюшню, Марсела тоже заметила кое-что новое. Сухарик вышагивал по деннику, как он это делал при Фицсиммонсе, а останавливаясь, задумчиво устремлял взгляд за горизонт. Увидев это, Говард понял, в чем дело: «Было видно, что он хочет соревноваться снова, больше всего на свете».

Осенью Говард вызвал Смита. Тренер приехал на ранчо и молча наблюдал, как Сухарик, грузный в своей зимней попоне, скачет перед ним. Осмотрев коня с головы до копыт, Смит был очень впечатлен работой, которую проделал Поллард.

Все думали об одном и том же: Сухарик готов к новой попытке в «Санта-Анита гандикап».

Идея была безумной. Такое возвращение, если осуществится, станет единственным в своем роде. Ни один элитный скакун еще не возвращался на пик формы после такой серьезной травмы и долгого перерыва. Мало кто из великих скакунов соревновался после пяти лет или в более чем сорока турнирах. А Сухарик через пару месяцев достигнет бородатого возраста семи лет – более чем вдвое старше многих коней, с кем ему придется соревноваться, и он уже скакал в восьмидесяти пяти забегах. Когда об этом сообщат, команда Говарда станет предметом всеобщих насмешек. Однако Смит, Говард и Поллард верили, что у Сухарика получится.

Поллард хотел отправиться с ним. Он никогда не терял веры, что сможет скакать верхом снова, хотя никто, кто видел, как он опирается на трость, его неестественно тощую и обескровленную ногу, слабое и истощенное тело – никто не согласился бы с ним.

Его желание превратилось в неотложную необходимость. Почувствовав необычные симптомы, Агнес обратилась к доктору. Он сообщил ей, что она беременна. Агнес думала, что доктор ошибается: она была уверена, что Рыжий слишком слаб, чтобы суметь зачать ребенка. Однако вердикт врача не вызывал сомнений – у Агнес будет ребенок.

Для Полларда эта новость была одновременно чудесной и пугающей. Он все еще жил, полагаясь на милость Говардов, у него не было ни денег, ни жилья, ни карьеры. У него был лишь Сухарик. Он сказал Говарду, что хочет вернуться к скачкам вместе с ним, но Говард боялся. «Док» Бэбкок уже предупредил, чтобы Поллард больше не приближался к лошадям. Один удар, один поворот – и он может навсегда потерять способность ходить. Все, на что согласился Говард, – это позволить ему поехать с ними вместе. Так, в прохладный день поздней осени 1939 года Поллард и Сухарик отправились на «Санта-Аниту» в погоне за той самой мечтой, что от них ускользала.

Глава двадцать вторая. Четыре здоровые ноги на двоих

В деннике Сухарика Поллард ожидает решения Говарда. Декабрь 1939 года

(Отдел специальных коллекций библиотеки Университета Южной Калифорнии)

Чарльз Говард знал, как следует появляться. В предрассветные часы декабрьского утра 1939 года команда Сухарика въехала на «Санта-Аниту» с такой помпой и размахом, какие мог устроить только человек масштаба Говарда. Их транспортом был обтекаемой формы «фургон-дворец», раскрашенный в говардовские алый и белый и оборудованный двумя музыкальными гудками, восемью фарами, четырнадцатью прикуривателями для сигар и роскошным денником с обитыми мягкой тканью стенами. Задняя дверь распахнулась, и вышли Смит с Сухариком. Смит сразу отвел Сухарика на конюшню, разместил в «президентском люксе», выселив Каяка. «Надо уступить лучшему коню», – проворчал он. Все утро сотни человек шли на конюшню номер тридцать восемь, чтобы поприветствовать старого воина. Среди них был и Вулф. Сухарик подошел к воротам и потерся мордой о его шляпу.

Смит понимал, что возвращение коня на скачки вызовет пересуды, и вызывал огонь прессы на себя. Когда у конюшни собралась толпа журналистов, он вывел Сухарика и поставил на открытой площадке, объявив, что любой сомневающийся в здоровье коня может подойти и взглянуть. Он попросил фотографов крупным планом снять левую бабку коня: «Если кто-то считает, что я тренирую калеку, пусть эти снимки докажут обратное».

Стотысячник 1940 года был назначен на 2 марта, что давало Смиту около трех месяцев на подготовку, и он засучил рукава. Сняв с Сухарика тяжелую зимнюю попону, он поставил его на весы. Конь весил 1070 фунтов, на двадцать фунтов больше, чем надо. Смит боялся, что такой вес перегрузит ногу, а потому вытащил желтый костюм для потения и отправил коня скакать неспешным галопом. На конюшне Сухарику каждый вечер надевали намордник, чтобы он не ел свою подстилку. Тот сопротивлялся, но конюху удалось сохранить все свои пальцы. Постепенно вес с боков ушел.

19 декабря Смит почувствовал, что коня пора испытать. Он надел на него сбрую и вывел на первый быстрый пробег после травмы. На глазах у обеспокоенных конюхов Смит махнул рукой берейтору. Отыгрываясь за месяцы томления, Сухарик просто выжег дорожку и пролетел мимо трибуны. Он вернулся совершенно в порядке. Конюхи выдохнули с облегчением.

Но радость была недолгой. В тот же день, ближе к вечеру, Смит пошел в офис секретаря ипподрома узнать распределение веса для «Санта-Анита гандикап». Он не поверил своим глазам: Сухарик, не соревновавшийся год, получил сто тридцать фунтов, Каяк – сто двадцать девять. Пробежав глазами весь список, тренер увидел, что всем остальным скакунам дали не более ста четырнадцати.

Смит просто взорвался: он бегал по офису и кричал о безответственности гандикапера. Собравшаяся толпа наблюдала раскрыв рты: тирада Тихони Тома растянулась на целых пять минут. Выпустив пар, Смит взял себя в руки и вышел.

«Ну и что? – проворчал он. – Мы все равно займем два первых места».

1940 год принес с собой тяжелые тучи. Снег покрыл все вершины Сан-Гейбриел, но внизу, на ипподроме, были