Семнадцать мгновений любви. Романтические истории внуков Пушкина - Лариса Андреевна Черкашина

Долгие годы возглавлял Хэмпстедское общество искусств, числился попечителем местного госпиталя. Так, Михаил Михайлович передал госпиталю автомобиль скорой помощи с полным комплектом медицинского оборудования. С началом же Первой мировой дворцовые апартаменты Кенвуд-Хауза волею его хозяина обратились больничными палатами для раненых воинов. Не осталась в стороне от военных бедствий и графиня Софи, возглавив вместе с дочерями кампанию, целью коей был сбор и отправка на фронт тёплых вещей.

Но то был не первый семейный опыт благотворительности. Ещё в годы Русско-японской войны на вилле «Казбек» разместился госпиталь для русских офицеров, которые по просьбе великого князя направлялись на Лазурный Берег для излечения. Госпиталь небольшой, рассчитан всего лишь на двадцать пять раненых, таков же и скромный штат: один доктор и три медсестры. Фотографии русских офицеров в палатах, обустроенных на каннской вилле, сестёр милосердия, доктора запечатлены в альбоме Михаила Михайловича «Мой госпиталь. 1904–1905», до недавнего времени хранившемся в Лутон Ху, усадьбе дочери Зии. Когда-то и она вместе с матерью и сестрой ухаживала за ранеными героями, играла в домашних спектаклях для них. Вместе с выздоравливающими офицерами на старых снимках запечатлён и Михаил Михайлович с супругой.

Графиня Софи де Торби с мужем великим князем Михаилом Михайловичем, дочерями Зией, Надой и сыном Михаилом. Фотография. 1900‐е гг.

Загадки родословия

Примерно в те же годы в кабинете Кенвуд-Хауза легли на бумажные листы строки будущей книги: Михаил Михайлович посвятил любимой автобиографический роман «Never say Die» («Не унывай»). То был литературный протест против неприятия высшим светом морганатических браков. Действие романа происходит в некоем королевстве, где влюблённых, на пути к их счастью, подстерегают абсурдные препятствия. И, что более всего обидно, – непонимание самых близких людей – родителей. Автор вывел их под говорящей фамилией Доннерветтер (Donnerwetter), что в переводе с немецкого означает восклицание: «Гром и молния!» или же «Чёрт возьми!». Справедливости ради замечу – столь саркастический взгляд романиста-сына относился лишь к его высокородной маменьке, но отнюдь не к почитаемому им отцу.

На страницах литературного творения титулованный автор утверждал: лишь любовь «является наивысшим счастьем в этом мире»!

Правда, книгу, увидевшую свет в Лондоне в 1908 году, в родном отечестве тотчас отнесли к разряду запрещённых: всем губернаторам и наместникам были разосланы секретные циркуляры «о воспрещении ввоза этого романа» в Россию. Не случайно великий князь однажды не без горечи обронил: «На меня смотрят, как на преступника…»

В одном августейший автор, несомненно, был прав: родословие его жены никоим образом не давало повода считать брак морганатическим. Вспомнить хотя бы, что её великий дед Александр Пушкин однажды произнёс великому князю Михаилу Павловичу (к слову, двоюродному деду автора опального романа): «Говоря о старом дворянстве, я сказал: “Мы такие же родовитые дворяне, как Император и Вы”». Поэт имел право на давнюю свою браваду, заявив младшему брату Николая I, что по древности своего рода он стоит наравне с царствующим домом!

Графиня Софи по рождению должна бы именоваться принцессой Нассауской. Но признанный неравнородным брак матери лишил и её династических привилегий. Об этом, кстати, супруг не преминул напомнить императору Николаю II: «Хотя я и женат морганатически, но не забывай, пожалуйста, дорогой Ники, что моя жена не бог знает кто, а она дочь принца крови. Ты не можешь не знать тоже, что моя жена принята при всех Европейских Дворах и то чу́дное положение, которое она имеет во всей Европе».

Дядя Софи, великий герцог Люксембургский Адольф Нассауский, пожаловал племяннице и её детям титул графов де Торби. Титул этот, вернее его название, придумал сам великий князь в память кавказского селения, близ коего и прошло детство Миш-Миша. О чём и сам «автор» неведомого прежде титула поведал брату Георгию: «…Герцог даёт титул моей жене “сеlui de la Соntesse Torbi”. Это имя я сам придумал, в память деревни “Тори” в нашем Боржомском имении. Мне было ужасно трудно вообще какое-нибудь имя придумать, потому что русское имя он не мог дать, а иностранное я ни за что не хотел иметь, тогда я начал искать имена всех деревень Боржомского имения и остановился на “Тори”, так как это самое красивое и лёгкое для произношения имя. Прибавил же я букву “б”, чтобы в России ни к чему придраться не могли бы. Ты поймёшь в каком мы оба страшном восторге?! Очень надеюсь, что это имя тебе тоже понравится».

Всё же, хоть и запоздало, графский титул внучки поэта был признан и в Российской империи. «Как причудливо тасуется колода! Кровь!» – восклицал булгаковский Воланд, будто разгадав эфемерные законы генеалогии.

Невероятно – внучка Пушкина спасла жизнь внуку Николая I! Как ни парадоксально звучат эти строки, но в них заключена горькая истина. Волею судеб Михаил Михайлович остался в Англии, и великого князя миновал красный террор, унесший жизни родных братьев. Счастливо сложилась и его семейная жизнь: в супружестве с графиней Софией родились две дочери и сын. И коли бы не династические «зазоры», все их дети – Анастасия, Надежда и Михаил – носили бы свою законную фамилию – Романовы! И до́лжные августейшие титулы – княжны и князь императорской крови.

Не довелось. Особо переживал по сему поводу Михаил Михайлович, когда родился наследник, маленький сын Миша. Вот его письмо великой княгине Ксении Александровне, крёстной младенца: «От души благодарю тебя за последнее милое, интересное и подробное письмо, доставившее мне большое удовольствие. Ты себе можешь вообразить наш необыкновенный восторг иметь наконец сына. Одно только, что меня очень расстраивает, если Господь сохранит его жизнь, тяжело себе сказать: сын Великого Князя русского и будет носить имя графа Торби. Чувство как-то ново и непривычно».

Но правнук русского гения и российского царя прожил жизнь именно с этим титулом, некогда придуманным его же отцом.

«И письма тайные»

В Каннах диковинным, почти мистическим, образом решилась судьба пушкинских писем. Здесь, на Лазурном Берегу, во время балетных спектаклей, что в зимнем сезоне 1927‐го давала в Монте-Карло труппа Сергея Дягилева, знаменитый импресарио познакомился с графиней Софи де Торби. Её заботило тогда устроение благотворительного спектакля в Каннах. Благодаря той встрече, что пришлась как нельзя кстати, Сергей Дягилев смог приобрести письма Пушкина к невесте. Правда, случилось это уже после смерти их владелицы. А тогда, на вечере в Каннах, Сергей Михайлович так обворожил леди де Торби, что та пообещала подарить для его коллекции одно из писем своего великого деда.

«С Дягилевым леди Торби была исключительно любезна, к тому же он её совершенно очаровал, – вспоминал Серж Лифарь, известный танцовщик