Антон Чехов - Полина Ребенина

бы с ней «разумеется, с восторгом… Умоляю Вас, не пишите никому в Россию, что я за границей. Я уехал тайно, как вор, и Маша думает, что я в Феодосии». Очень странное письмо, его последние строки: «Я не совсем здоров. У меня почти непрерывный кашель. Очевидно, я и здоровье прозевал так же, как Вас».

В Аббации он пробыл недолго, попал вновь в Италию, побывал в Венеции, Милане и проехал на Французскую Ривьеру, в Ниццу. Недоразумение с письмами Лики разрешилось в Ницце: она письма писала, но они путешествовали за ним следом и нагнали только здесь. Тон их печальный и подавленный – она одинока, и ей тяжко. Сообщает швейцарский свой адрес. Если бы он приехал, была бы счастлива, «но предупреждаю, ничему не удивляться». Была ли уже заметна ее беременность, или она говорила «вообще»?

«Ваша карточка из Таганрога повеяла на меня холодом, – пишет грустно она… – Видно, уж мне суждено так, что все люди, которых я люблю, в конце концов мною пренебрегают. Почему-то все-таки мне хочется сегодня поговорить с Вами. Я очень, очень несчастна. Не смейтесь. От прежней Лики не осталось и следа и, как я думаю, все-таки не могу не сказать, что виной всему Вы» (20 сентября 1884 года).

В переводе на русский язык выходит: если бы вы были решительней, если б уехали мы тогда вместе на Кавказ и соединили наши жизни, то не было бы этого случайного Потапенко, короткой, тяжкой истории наполовину назло вам… и т. д. Неожиданно у нее обнаружились симптомы чахотки. По советам врачей она уезжает в Швейцарию, где живет в альпийской деревушке. Ее письма к Чехову передают убийственное настроение. Она на последних месяцах беременности, ей плохо, и она клятвенно просит Чехова приехать. Потапенко тоже хотел приехать к родам. Не приехал. Антон Павлович хотел с ней повидаться – не повидался.

В письме от 3 октября Лика повторяет: пусть ничему не удивляется. «Если не боитесь разочароваться в прежней Лике, то приезжайте. От нее не осталось и помину. Да, какие-нибудь шесть месяцев перевернули всю жизнь. Впрочем, я не думаю, чтобы Вы бросили в меня камень. Мне кажется, что Вы всегда были равнодушны к людям и их недостаткам и слабостям» (21 сентября 1894 года). Это задело Чехова. «О моем равнодушии к людям Вы могли бы не писать», – рассердился он. Очень молодая и уже много пережившая Лика в чем-то, однако, была права, только не так выразилась. Вернее бы сказать о снисходительности. Чехов никогда не становился в позу праведника. Фарисейство ему глубоко чуждо. Сам он был человеком грешным, как и все, и сознавал это, что задавало тон его отношению к другим.

Лика Мизинова в конце XIX в.

Равнодушие к людям… Странно говорить так о человеке, ездившем на Сахалин, губившем там здоровье, губившем его и в борьбе с голодом, холерой у себя в Мелихове. Однако и в следующем письме Лика возвращается к этому, но в несколько ином повороте: «Я хочу видеть только Вас – потому что Вы снисходительны и равнодушны к людям, а потому не осудите, как другие» (27 сентября 1894 года). С Чеховым они за границей так и не встретились. Он мог бы из Австрии проехать в Ниццу через Швейцарию, но, по-видимому, его связывал Суворин, «тащить» его в Швейцарию было неудобно. Впрочем, хотел бы увидеться с Ликой, приехал бы.

Родным он в конце концов сознался, что находится за границей. Пишет Маше из Ниццы 2 октября: «Рассчитывал повидаться в Париже с Ликой, но оказывается, что она в Швейцарии, туда же мне не рука. Да и надоело уже ездить». Если бы Лика видела эту строчку, опять сказала бы о равнодушии. Конечно, кому очень хочется видеть, тот поедет. Но возможно, что ему даже тяжело было теперь встретить ее. Он уже все знал. Узнав о беременности Мизиновой, Чехов назвал Потапенко в частном письме к сестре Маше «жидом и свиньей», а затем вывел их с Ликой в «Чайке» в образах Тригорина и Нины Заречной. Все было и кончено.

И. Н. Потапенко. 1890-е гг.

В ноябре 1894 года у Лики родилась девочка, которая буквально вернула ей вкус к жизни. Но ненадолго. По возвращении в Россию девочка внезапно заболела и скончалась от воспаления легких. Видимо, Чехов понял, что, увлекаясь прекрасной Ликой, он все же на ней никогда не женится. Каждое письмо он заканчивает в насмешливом тоне, в котором умело скрывает глубину своей привязанности: «Хамски почтительно целую Вашу коробочку с пудрой и завидую Вашим старым сапогам, которые каждый день видят вас».

Через четыре года в одном из писем Чехову Лика объяснила, почему увлеклась Потапенко. И отправила ему свою фотографию, на обороте – строки из романса Чайковского на слова Апухтина:

Будут ли дни мои ясны, унылы,

Скоро ли сгину я, жизнь загубя,

Знаю одно, что до самой могилы

Помыслы, чувства, и песни, и силы —

Всё для тебя!

«Я могла написать это восемь лет тому назад, а пишу сейчас и напишу через 10 лет» (Париж, 11 октября 1898 года).

В декабре 1894 года Лика была уже в Париже снова. Чехов вернулся к своим в Мелихово. Спустя почти год он напишет Лике, наверное, самые горькие слова за всю их большую переписку: «Я не совсем здоров. У меня почти непрерывный кашель. Очевидно, и здоровье я прозевал так же, как вас» (18 сентября 1894 года). Но остается вопрос: насколько это было всерьез? Писателем он никогда не переставал быть, это всегда на первом месте.

Несмотря на все бродяжничества этой осени, на некоторую и смятенность, он успел написать «Три года», большую повесть. В ее ровном, спокойном течении как бы отражена некая «река времен» – люди, их чувства, судьбы сплетаются и проходят по неведомым, но печальным законам. Вот любил Лаптев, сын богатого московского купца, барышню Юлию Сергеевну, добивался ее, женился наконец. Она к нему равнодушна. Его мучит, что, быть может, она вышла за него из-за денег. Но идет время, и как облака принимают то те, то другие формы, переходят одни в другие, расплываются, новые возникают неизвестно зачем, так в жизненном движении неплохих и неярких людей все понемногу меняется. Проходит три года. Лаптев остывает к Юлии, она привязывается к нему – просто она теперь его любит. А ему казалось,