Старость - Симона де Бовуар

Как видно, число самоубийств среди мужчин значительно выше, чем среди женщин. Статистические данные из других стран согласуются с таблицей Дюркгейма, как и данные, собранные позднее Морисом Хальбваксом и опубликованные в 1957 году в журнале La revue lyonnaise de médecine.

Новые статистические данные показывают, что во Франции на пожилых людей приходится 3/4 всех добровольных смертей. В возрастной группе до 55 лет фиксируется 51 самоубийство на 100 000 человек; после 55 лет — уже 158. Согласно докладу OMS за 1960 год, наивысший уровень мужских самоубийств наблюдается в возрасте 70 лет и старше — в Великобритании, во Франции, в Италии, Бельгии, Нидерландах, Португалии, Испании, Швейцарии, Австралии. Максимальное количество женских самоубийств приходится на возраст на десять лет раньше и значительно ниже, чем показатели у мужчин. В Канаде, среди афроамериканцев в США, а также в Норвегии и Швеции пик самоубийств наблюдается в возрасте от 60 до 69 лет. Среди пожилых людей самоубийство представляет собой более частую причину смерти, чем туберкулез легких, хотя последний по-прежнему уносит множество жизней. В целом уровень самоубийств с Первой мировой войны снизился (в США он уменьшился примерно на 1/3), но среди людей старше 60 лет это снижение едва заметно. В Соединенных Штатах, по данным С. де Грации, 22 из 100 000 сорокалетних совершают самоубийство; с возрастом этот показатель растет и достигает 697 на 100 000 у людей 80 лет. Некоторые самоубийства стариков происходят после затяжных невротических депрессий, не поддавшихся лечению; но в большинстве случаев это закономерные реакции на безысходную, отчаянную, невыносимую жизненную ситуацию. В своей книге «Самоубийство в старости» (1941) Груле утверждает, что психоз крайне редко является причиной суицида в преклонном возрасте. Он объясняется социальными и психологическими факторами: физическим и умственным упадком, одиночеством, праздностью, дезадаптацией, неизлечимой болезнью. По его мнению, речь здесь идет не о разовом депрессивном эпизоде, а о следствии всей прожитой жизни.

Один из самых безнадежных аспектов положения стариков — это их полная неспособность его изменить. 2,5 миллиона нуждающихся пожилых французов разъединены, между ними нет никакой солидарности, у них нет рычагов давления, поскольку они больше не играют никакой активной роли в экономической жизни страны. В Ницце стариков сосредоточено особенно много: они составляют 25 % населения, и их голоса имеют вес на выборах. Но они равнодушны друг к другу и остаются изолированными, не образуя настоящего сообщества. Сама идея социальных изменений внушает им страх: они всегда ожидают худшего. Они голосуют за консервативных кандидатов. В Соединенных Штатах пожилые люди иногда обладают определенным политическим весом; выйдя на пенсию, они охотно переселяются во Флориду или Калифорнию, и в ряде мест — особенно в Сент-Питерсберге во Флориде — составляют значительную часть электората. Кроме того, в специфическом контексте американской политической жизни удалось создать новые политико-экономические институты, где пожилые люди действительно влиятельны. Но всё это касается только привилегированных. Нуждающиеся не переселяются во Флориду и не обладают никаким политическим влиянием. Это слабые, задавленные, беспомощные люди[156].

Часть вторая. Бытие-в-мире{61}

Мы рассмотрели старого человека как объект науки, истории, общества, описали его извне. Но он также и субъект, который осознает свое положение и реагирует на него. Попробуем понять, как он проживает свою старость. Трудность здесь в том, что к старости нельзя подойти ни с номиналистской, ни с концептуалистской позиции. Старость — это то, что происходит с людьми, которые становятся старыми; невозможно втиснуть эту множественность жизненных опытов в одно понятие, а подчас — даже в определение. Но по меньшей мере мы можем сопоставить между собой различные опыты, попытаться выявить их устойчивые черты и объяснить, чем обусловлены различия. Одна из слабых сторон подобного анализа заключается в том, что примеры я смогу черпать главным образом из среды привилегированных классов; как мы уже видели, только они — или почти исключительно они — располагали средствами и свободным временем, чтобы засвидетельствовать свой опыт. Тем не менее сведения, которые они передают, чаще всего выходят за пределы частного случая.

Я буду обращаться к этим материалам, не придерживаясь хронологического порядка. Обилие тех клише, с которыми мы уже сталкивались, когда речь шла о старости, свидетельствует о ее трансисторической реальности. Безусловно, положение стариков не одинаково в разные эпохи и в разных обществах; однако сквозь эту многоликость проклевываются устойчивые характеристики, которые позволяют мне сопоставлять отдельные свидетельства вне зависимости от дат.

Наибольшую сложность представляет уже отмеченное ранее переплетение определяющих положение старого человека факторов: каждый из них обретает подлинный смысл лишь во взаимосвязи со всеми остальными. И любое их расчленение оказывается произвольным. Эти главы следует читать в перспективе итогового синтеза; я буду поочередно рассматривать, во что превращается в старости отношение индивида к своему телу и своему портрету, отношение ко времени, к истории и к праксису, отношение к ближнему и к миру.

Глава V. Открытие и принятие старости: проживаемый опыт тела

Преждевременная смерть или старость — иного не дано. И всё же, по выражению Гёте, нас врасплох застигает старость. Каждый человек — уникальный субъект для самого себя, и мы неустанно удивляемся, когда с нами приключается то, что постигло уже многих: болезнь, разрыв, утрата. Я помню, насколько была потрясена, когда, впервые серьезно заболев, сказала себе: «Женщина, которую сейчас тащат на носилках, — это я». Однако случайные удары судьбы запросто вплетаются в нашу биографию, ибо они затрагивают нас в нашей неповторимости; старость же — это необратимая судьба, и, когда она касается нашей жизни, нас это ошеломляет. «Что стряслось? Жизнь пролетела — и я состарился», — пишет Арагон. Течение всеобщего времени обернулось личной метаморфозой — вот что приводит нас в замешательство. Уже в 40 лет мне было сложно поверить в это, когда я стояла перед зеркалом и до меня вдруг дошло: «Мне 40». У детей и подростков есть возраст: забыть об этом им не позволяет ни свод запретов и обязанностей, ни то, как к ним относятся окружающие. А взрослые об этом практически не задумываются: нам кажется, что само понятие возраста не имеет к нам отношения. Оно требует, чтобы мы обернулись, подвели итоги, а мы, устремленные вперед, плывем сквозь дни и годы, не замечая того, как они сменяют друг друга. Старость особенно нелегко принять еще и оттого, что мы всегда считали ее чем-то чуждым: неужели я стала другой, хоть и остаюсь сама собой?

«Ложная проблема, — сказали мне. — Пока вы чувствуете себя молодым — вы молоды». Это утверждение не учитывает сложной