Старость - Симона де Бовуар

важно быть чем-то занятыми. Согласно американским исследованиям, от 40 до 60 % стариков занимаются тем, что в США принято называть хобби; в возрасте от 50 до 70 лет этому уделяется больше времени, чем раньше; но после 70 интерес к этим занятиям заметно угасает. Не вполне ясно, как именно проводят время люди, перешагнувшие этот рубеж. В целом у них исчезает вкус к занятиям, требующим ловкости и смелости; снижается интерес к чтению и письму, а особенно к разнообразию. По данным исследования Моргана (проведенного в США в 1937-м и охватившего 381 человека старше 70 лет), основными видами деятельности были следующие: для 32,9 % — домашние дела; для 31,5 % — интеллектуальные игры и развлечения; для 13,6 % — прогулки, походы в гости; 9,6 % ограничивались тем, что сидели на солнце или смотрели в окно; 8,1 % предпочитали садоводство и уход за домашними животными; 4,3 % продолжали выполнять мелкую оплачиваемую работу.

Чем выше интеллектуальный уровень человека, тем более насыщенной и разнообразной остается его деятельность в старости. Но вышедшие на пенсию работники физического труда проводят значительную часть времени в бездействии. Среди пожилых людей чрезвычайно высок процент полной пассивности. В этом контексте вполне уместно говорить об «утягивающем за собой вниз вихре»: бездействие порождает апатию, которая убивает всякое желание действовать. Каррель отмечал, что избыток праздности опаснее для стариков, чем для молодых: чем больше у них свободного времени, тем менее они способны его занять. Скука лишает их даже желания развлекаться. Одному из собеседников, который сказал по поводу постояльцев приютов: «Они ведь всё-таки могли бы играть в карты», — профессор Бурльер ответил: «Вот именно с этого момента и начинается скука: когда человек может чем-то заняться — но не занимается». Это наблюдение справедливо не только в стенах приюта, но и за его пределами.

В романе «Поздний звонок» английский писатель Энгус Уилсон описал трудную адаптацию шестидесятипятилетней женщины, некогда энергично управлявшей гостиницей, к статусу пенсионерки. Она поселяется у своих детей, прекрасно понимая, что она им, по сути, ни к чему. «От мысли, что ее новая жизнь будет состоять лишь из пустых страниц, ее охватило что-то вроде паники». Она хочет быть полезной, но не может справиться с электроприборами, которыми оснащена кухня. Ее неуклюжесть порождает тревогу, а тревога мешает обучению. Сын ведет себя так, как это часто бывает у взрослых людей по отношению к престарелым родителям: он вежлив и внимателен, но у него нет-нет да и прорывается раздражение, он говорит с матерью резко и с досадой. Ей поручают лишь самые мелкие дела, бесплодность грядущих лет пугает ее. Она не может участвовать в жизни детей — да и не особенно старается; она чувствует себя чужой, стоящей в стороне. Постепенно ее охватывает уныние; телевидение и чтение почти не вызывают интереса. Днем она спит, вечером ложится без ужина, выходит на улицу — без цели, без мысли, во власти какой-то одурманенности. После одного происшествия, которое заставляет ее ощутить себя полезной, она встает на ноги; стоит ей только вновь почувствовать вкус к жизни, как многое начинает привлекать ее, в частности работа сына, к которой прежде она относилась пренебрежительно. Она решает больше не сидеть на шее у сына и переезжает в деревню для пожилых. Но несмотря на эту сдержанно-оптимистическую развязку, основное впечатление, которое оставляет роман, заключается в том, что он описывает безвыходную ситуацию.

Дабы защитить людей, утративших активность, от одиночества и скуки, в Англии, Швеции и особенно в США их подталкивают к вступлению в ассоциации. Некоторые из них объединяют людей всех возрастов; другие, в США, были созданы специально для пожилых — либо ими самими, либо молодежью. Им организуют досуг: игры, экскурсии, театральные представления и т. п. Там же были учреждены дневные центры — модель, не имеющая эквивалента во Франции; первые были открыты во время последней войны; в Нью-Йорке таких центров 40. Пенсионеры из одного района встречаются там друг с другом, ведут социальную жизнь и участвуют в разнообразной деятельности: принимаются за полезную работу, играют на музыкальных инструментах или слушают других, выезжают на экскурсии, участвуют в обсуждениях. Церкви и профсоюзы учредили аналогичные центры. Люди, входящие в такие клубы и посещающие дневные центры, чувствуют себя счастливее прочих. Но справедливо и обратное: именно потому, что они счастливее, они стремятся участвовать в этих формах коллективной жизни. И здесь мы вновь сталкиваемся с тем же замкнутым кругом: крайняя материальная или душевная бедность отнимает у человека даже те средства, которые могли бы уберечь его от нее. Чем выше уровень жизни, тем активнее человек включен в социальную жизнь. Но участие в ней неизбежно сокращается с возрастом. Половина пожилых людей, по результатам разных исследований, утверждали, что начиная с 50 лет их общественная активность начала угасать; и лишь 1 % заявили, что она обогатилась. В Орландо половина пожилых людей не состояли ни в одной ассоциации; в Палм-Бич — 2/3. Только радикальное изменение условий жизни могло бы переломить эту гнетущую бездеятельность старости. Об этом свидетельствует эксперимент с «Виктория Плаза»: до переселения большинство будущих постояльцев проводили долгие часы в дремоте, безучастно сидя, ничем не занимаясь. После того как они переехали в место, соответствующее их вкусам, и были включены в общину, они начали читать, смотреть телевизор, участвовать в общественной жизни. Но такие успехи затрагивают лишь ничтожное число людей.

Во Франции стоит упомянуть опыт клубов досуга, работающих уже на протяжении трех лет под эгидой управления по делам пожилых людей Гренобля (OGPA). Им было создано 23 таких клуба, которыми руководят две профессиональные сотрудницы, работающие на полную ставку, и около 50 волонтеров. Число участников — около 2000, из них 1500 посещают клубы регулярно. Занятия охватывают культурную, ручную, физическую деятельность: мужчины и женщины старше 80 лет посещают занятия гимнастикой. Управление открыло также центр подготовки к выходу на пенсию. Этот проект интересен; но здесь, как и в других странах, от него выигрывают лишь единицы. Ситуация большинства находит свое горькое выражение в слогане, который недавно предложил один из клубов досуга, созданных в XIII округе Парижа: «Пенсия — время досуга, но и скуки тоже».

«Пенсия и распад семейной ячейки вместе делают положение старика одиноким, бесполезным, мрачным», — написал один французский социолог. В капиталистических странах — за исключением Скандинавии — и особенно во Франции именно так и выглядит ситуация, в которой оказываются пожилые люди. Но две названные причины приводят к столь пагубным последствиям только оттого, что существуют в определенном контексте. Судьба стариков была бы куда менее печальной, если бы выделяемый им бюджет не был столь унизительно мал. Пенсионер, который не может даже выпить стакан чего-нибудь с друзьями, у которого нет ни своего уголка, ни клочка земли,