Старость - Симона де Бовуар

где бы он мог что-то вырастить, ни возможности купить газету, страдает не столько от избытка досуга, сколько от невозможности им воспользоваться — и от собственного унижения. Достойная пенсия и жилье избавили бы его от разрушительного чувства бесправия и позволили бы сохранить хотя бы минимальную социальную жизнь.

И всё-таки даже обеспеченные старики страдают от своей бесполезности. Парадокс нашей эпохи в том, что здоровье пожилых людей в целом стало намного лучше, чем прежде; они дольше остаются «молодыми», а потому бездеятельность тяготит их еще сильнее. По мнению всех геронтологов, прожить последние 20 лет жизни в хорошей физической форме, но не занимаясь сколь-нибудь значимым делом, психологически и социологически невозможно. Этим выжившим необходимо дать причины жить: «элементарное выживание» хуже самой смерти. «Вы не можете и находиться на пенсии, и жить», — обронил бывший механик, когда его попросили объяснить свой поступок: он тяжело ранил полицейского, выстрелив в него из ружья без видимой причины[155].

Постепенный выход на пенсию, несомненно, был бы куда менее досадным, нежели «пенсия-гильотина». Доказательством тому служит опыт самозанятых: если их не настигает внезапная болезнь, они постепенно расширяют свой досуг, но еще долго продолжают работать хотя бы в ограниченном объеме. Было высказано предложение ввести подобный поэтапный принцип и для наемных работников. К примеру, рабочие места можно было бы разделить на категории по степени физической нагрузки, и рабочий медленно переходил бы от наиболее тяжелых задач к более легким. Или же постепенно сокращался бы его рабочий день. За исключением тяжело больных и инвалидов, подобные решения устроили бы большинство, поскольку полная бездеятельность для них невыносима. Но такие меры потребовали бы радикального изменения всего общественного устройства. Прежде всего, пенсия должна рассчитываться по самой высокой зарплате: только в этом случае рабочий смог бы в конце жизни согласиться на более легкую, но и менее оплачиваемую работу. Затем должна быть устранена угроза безработицы для молодежи и трудоспособных людей средних лет.

Мало найдется сегодня во Франции вопросов более спорных, чем вопрос пенсионного возраста. Геронтологи выражают сожаление по поводу того, что пожилые люди обречены на бездеятельность, которая лишь ускоряет их физическое и душевное разрушение. С другой стороны, профсоюзы категорически возражают против повышения пенсионного возраста и даже требуют его снижения. Их главный аргумент состоит в том, что пожилым рабочим нужен отдых. Они допускают, что избыток досуга может быть опасен. Но при существующих условиях труда продление рабочей жизни несет в себе еще больший риск. Проведенный среди парижских рабочих и опубликованный доктором Эскоффье-Ламбьоттом в Le Monde в 1967 году опрос показал, что их физическое и психическое состояние заметно хуже, чем в среднем у парижанина. Были опрошены квалифицированные рабочие в количестве 102 человек, выбранных случайным образом из картотеки крупного автомобильного завода. Еще до 55 лет у них наблюдалось повышенное артериальное давление, учащенное сердцебиение, выраженная мышечная слабость, большое число сердечно-сосудистых нарушений, расстройство сна — всё это встречалось гораздо чаще, чем в среднем по населению. Также наблюдался преждевременный упадок интеллектуальных способностей. В современных обществах физический труд, возможно, и стал менее тяжелым, поскольку требует меньших усилий, чем раньше; но возросший темп работы в сочетании с крайней фрагментацией труда только усиливает изнашивание. Как я уже говорила, это разрушение не является следствием естественного старения, а вызвано самим трудовым режимом: пока он не будет коренным образом изменен, необходимо защищать право пожилых рабочих на отдых.

С другой стороны, профсоюзы возражают, что в экономике, основанной на прибыли, нельзя допускать создания дешевого резерва рабочей силы, своего рода субпролетариата, который предприниматели могли бы подвергать сверхэксплуатации, ослабляя тем самым эффективность борьбы рабочих. Эти аргументы — решающие. Общество в его нынешнем виде навязывает нам чудовищную дилемму: либо пожертвовать миллионами молодых, либо обречь миллионы стариков на жалкое прозябание. Все сходятся на том, что первая альтернатива неприемлема; остается вторая. И проблема уже не ограничивается больницами и приютами: само общество становится для стариков одной огромной «умиральницей».

Когда у пожилых людей спрашивают, хотят ли они продолжать работать или предпочитают уйти на покой, самое печальное в их ответах то, что они всегда ссылаются на отрицательные причины. Если они выбирают труд, то из страха перед нищетой; если отказываются от него, то чтобы поберечь здоровье. Но ни один из этих путей не воспринимается ими как источник подлинного удовлетворения. Ни труд, ни досуг не оказываются для них способом самореализации; ни то ни другое не является свободным выбором.

Горц убедительно показал в книге «Трудный социализм», что принудительному труду соответствует пассивное потребление. Ни на своей работе, ни в своем потреблении «молекулярный индивид» не у себя. А ведь старость — это как раз не труд, чистое потребление; «пассивный досуг» всей предшествующей жизни завершается в окончательном, великом «пассивном досуге» пенсии: человек вяло доживает, ожидая смерти.

Трагедия старости — это радикальное разоблачение калечащего жизненного порядка: системы, которая не дает подавляющему большинству ни единой причины жить. Работа и усталость маскируют эту пустоту; но она обнажается в момент выхода на пенсию. Это не просто скука, а нечто гораздо более серьезное. Постарев, работник теряет свое место в мире — потому что на самом деле ему никогда и не отводили такого места, просто раньше у него не было времени на то, чтобы это понять. А когда он это осознает, на него обрушивается своего рода отчаяние и остолбенение.

Перед лицом этой реальности все «восхваления старости» оказываются не более чем мандаринскими излияниями, адресованными тем, кого некогда именовали эвпатридами. На протяжении веков писатели заботились исключительно о них. Лишь мимоходом, в одной-двух строках Цицерон и Шопенгауэр признают, что быть старым и бедным — это положение невыносимое, даже для мудреца. Но тут же они отступают и начинают восхищаться тем, что возраст освобождает от страстей. Сегодня мы знаем, что выражение «старый и бедный» образует почти что плеоназм. Если старость и освобождает от страстей, то лишь затем, чтобы довести до предела те нужды, которые она не в силах удовлетворить; старики голодают, холодают и от этого умирают. Только тогда, в самом конце, небытие «освобождает» их от тела, но до того оно существует как непрекращающаяся мука, как фрустрация и страдание. Ни в какой иной области бесстыдство культуры, которую мы унаследовали, не проявляется столь явно.

Некоторые старики воспринимают свое положение как настолько невыносимое, что предпочитают смерть «пытке существования». Старость — это, безусловно, тот возраст, на который приходится наибольшее количество самоубийств. Первым, кто составил статистические таблицы, демонстрирующие, как процент самоубийств растет от 40 до 80 лет, был Дюркгейм. Во Франции, согласно данным