Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

Луначарский в 1929 г. оставался в списке особо доверенных лиц, имеющих права доступа к секретным документам, в том числе выносившимся на рассмотрение Политбюро или СНК, о чем свидетельствуют отложившиеся в его архиве многочисленные материалы. Наркому постоянно поступали от Секретного отдела ЦК ВКП(б) различные справки, письма, отчеты, приложения и т. д., необходимые для рассмотрения на заседаниях тех или иных вопросов, а также стенографические отчеты пленумов ЦК партии, выписки из постановлений Политбюро, полученные «по поручению Сталина». Причем существовал четкий порядок получения этих документов через доверенных и уполномоченных на это лиц из аппарата Наркомпроса и сдачи их обратно в Секретный отдел ЦК[443].

16 мая 1929 г., согласно постановлению ЦК, этот порядок усложнился. Как сообщал в письме к Луначарскому от 18 мая заведующий Секретным отделом ЦК И.П. Товстуха, «институт доверенных лиц по 2-й категории (т. е. имеющих право приема секретных документов ЦК без права вскрытия), упраздняется. Все секретные документы ЦК Вы обязаны принимать, хранить и возвращать в ЦК лично». Для облегчения процесса сдачи допускался вызов «специально выделенного для этого сотрудника»[444]. Все это говорит о полной включенности Луначарского в партийную работу, хотя, напомним, он никогда не был членом ЦК партии, долгие годы входя в состав ВЦИК РСФСР и ЦИК СССР.

32. «Глубокий удар» по наркому

В апреле 1929 г. Луначарский должен был выехать в Женеву для участия в работе Конференции по разоружению и решил взять с собой жену Н.А. Розенель, которая нуждалась в лечении. Разрешение на выезд за границу могло дать Луначарскому только Политбюро, но многое зависело от позиции лично Сталина. К нему 14 марта 1929 г. он и обратился с личным секретным письмом:

«Дорогой Иосиф Виссарионович.

Посылаю Вам копию моей просьбы в Политбюро ЦК и копию медицинского свидетельства относительно состояния здоровья моей жены. Конечно, это дело личное, но я знаю, что Вы умеете принимать во внимание и чисто человеческие обстоятельства частного порядка. Для меня здоровье жены вещь необычайно дорогая и тревога о состоянии ее здоровья, конечно, тяжело ляжет на исполняемую мною работу, очень сложную, требующую большого напряжения и известного внутреннего спокойствия. Вот почему я очень нуждаюсь, чтобы Вы, который уже несколько раз поддерживали меня в трудные для меня минуты и на этот раз согласитесь оказать содействие в моей просьбе Политбюро. Еще раз подчеркиваю, что поездка моей жены не будет стоить государству ни копейки, т. к. моя жена после курса лечения несколько недель будет работать в кино и согласно подписанному контракту получит уже авансом сумму денег, достаточную для покрытия всех ее расходов.

С коммунистическим приветом. Нарком по просвещению Луначарский»[445].

В тот же день Луначарский направил письмо также в Политбюро и Секретариат ЦК, где убедительно просил «разрешить моей жене Н.А. Луначарской выехать за границу вместе со мной». Приложив свидетельство Лечебной комиссии при ЦК о состоянии здоровья жены, нарком отметил, что промедление «может иметь роковые последствия, превратив ее острое заболевание в хронический ревматизм»[446]. Обратился Луначарский и к А.И. Рыкову, надеясь на его поддержку не только по вопросу своего отпуска, но и в назревших проблемах Наркомпроса, он сообщил ему о своем отъезде на 10 дней: «…Вернусь. Хочу встретиться»[447].

Так совпало, что именно 14 марта Луначарский выехал с инспекторской поездкой по Среднему Поволжью и вернулся в Москву только 27 марта, где был огорошен отказом в поездке ему вместе с женой (напомним, что в октябре 1928 г. был тот же результат). Это вынудило наркома написать Сталину 28 марта еще одно личное, довольно эмоциональное письмо, которое, с одной стороны, свидетельствует о глубокой обиде, с другой – об особых отношениях со Сталиным:

«Дорогой Иосиф Виссарионович.

Только вчера вернулся я из Среднего Поволжья. Думаю, что тамошние товарищи подтвердят, что я проделал в целом ряде городов большую работу.

По возвращении узнал, что мне отказано в просьбе разрешить моей жене полечиться за границей на свой счет, на свою валюту, кот. она может там заработать.

Этим мне наносится глубокий удар.

За что?

Этим выбивается у меня 3/4 моей энергии.

Для чего?

Неужели нельзя по-товарищески войти в мое положение? Принять во внимание заявление врачей?

Я убедительно прошу Вас заступиться за меня, выручить меня из положения для меня бесконечно тяжелого.

Ведь хочется работать, отдавая все силы партии. А отказ делает меня больным, ушибленным человеком. Я очень жду Вашего ответа.

С комм. приветом. А. Луначарский»[448].

Это письмо было представлено членам Политбюро, и показательны их резолюции на копии письма: «Чл. ПБ. Поручить т. Молотову разъяснить т. Луначарскому невозможность отменить постановление ЦК. Ст.». Молотов написал: «Прошу не поручать». Ворошилов: «Поручить т. Молотову разъяснить». Куйбышев: «За». Калинин: «Поручить». Томский: «Согласен». А кто-то неопределенный написал: «Предлагаю поручить т. Сталину»[449].

Можно видеть, насколько щепетильным оказался вопрос, ведь даже Молотов не захотел брать на себя объяснения с наркомом. Не дождавшись ответа, Луначарский 2 апреля вновь пишет Сталину: «Дорогой Иосиф Виссарионович, с большой тревогой ожидаю Вашего ответа на мое личное письмо. Очень прошу Вас ответить хотя бы напр. по телефону через т. Товстуху. С комм. приветом. А. Луначарский»[450].

Тянуть дальше было нельзя, и в тот же день 2 апреля Луначарскому ответил сам Сталин, проявив тем самым уважение к адресату и, пожалуй, впервые обратившись к нему в письме по имени-отчеству: «Уважаемый товарищ Анатолий Васильевич! Ваше письмо, посланное на мое имя, прочли все наши руководящие товарищи и единогласно признали невозможным удовлетворение Вашего требования. Придется Вам примириться с этим фактом. С комм. приветом. И. Сталин»[451].

Просьба наркома о поездке за границу жены будет еще раз рассматриваться на Политбюро в июле 1929 г. Удовлетворить ее товарищи по партии не сочли возможным. Видимо, учли критику, которая постоянно звучала в адрес жены наркома, которую обвиняли в «роскошном образе жизни», а также некую двусмысленность семейной поездки за границу государственного деятеля в год «Великого перелома». В итоге Луначарский 12 апреля 1929 г. уехал почти на месяц в заграничную командировку один. После возвращения наркома из Женевы и Берлина он не оставлял надежд на то, что ему все же удастся еще раз отправиться в Европу на лечение с женой. Чтобы подтвердить необходимость выезда, 27 июня он получил соответствующий документ, заверенный Консультацией профессоров при Санитарном управлении Кремля, которое входило тогда в Управление делами СНК СССР:

«УДОСТОВЕРЕНИЕ

Дано сие тов. ЛУНАЧАРСКОМУ А.В. в том, что он страдает артериосклерозом, миокардитом с явлениями расширения сердца и аорты и с припадками стенокардии и симптомами