Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

Луначарский, несмотря на неоднозначное отношение к творчеству Булгакова, в 1928–1929 гг. продолжал его поддерживать, настояв, в частности, на решении Политбюро от 20 февраля 1928 г.: «Ввиду того что «Зойкина квартира» является основным источником существования для театра Вахтангова, разрешить временно снять запрет на ее постановку». Положение Булгакова осложнилось с назначением в Агитпропотдел П.М. Керженцева, рьяного приверженца пролетарской культуры, питавшего к нему особую неприязнь. Тот сыграл главную роль в запрете пьесы Булгакова «Полет» в январе 1929 г.

Не без участия Луначарского с Булгаковым 30 июля 1929 г. встретился начальник Главискусства А.И. Свидерский, который доложил секретарю ЦК ВКП(б) А.П. Смирнову, что писатель «производит впечатление человека затравленного и обреченного. Я даже не уверен, что он нервно здоров. Положение его действительно безысходное. Он, судя по общему впечатлению, хочет работать с нами, но ему не дают и не помогают в этом». В свою очередь Смирнов обратился с запиской в Политбюро 3 августа 1929 г., в которой отверг возможность выезда писателя за границу, но заявил, что «в отношении Булгакова наша пресса заняла неправильную позицию. Вместо линии на привлечение его и исправление – практиковалась только травля, а перетянуть его на нашу сторону, судя по письму т. Свидерского, можно… Нельзя пройти мимо неправильных действий ОГПУ по части отобрания у Булгакова его дневников. Надо предложить ОГПУ дневники вернуть»[436]. После этого в судьбе Булгакова наступил более благоприятный, хотя и не очень длительный период, но он уже вышел за рамки времени, отпущенного Луначарскому быть наркомом просвещения.

А если мы вернемся к событиям февраля 1929 г., то столкнемся с одной исторической загадкой, связанной с концентрацией в этом месяце событий, имеющих отношение к литературе и Луначарскому: 7 февраля Сталин пишет письмо Билль-Белоцерковскому, 9 февраля Керженцев ругает Наркомпрос в связи с постановкой «Дней Турбиных» и приездом вскоре в Москву украинских писателей, 11 февраля нарком выступает в Колонном зале Дома союзов на встрече писателей РСФСР и Украины с докладом об «историческом развитии украинской культуры, ее прошлом и настоящем», 12 февраля Сталин вместе с Л.М. Кагановичем встречается с этими украинскими писателями и в тот же день Луначарский пишет Сталину письмо о «Днях Турбиных». А 13 февраля нарком оказывается на приеме у Сталина, о чем свидетельствует запись (без обозначения длительности встречи) в соответствующей тетради учета посетителей вождя[437].

Мы можем предположить, что такая встреча была вызвана указанной чередой событий и на ней не могли не обсуждаться вопросы литературной политики, судьба «Дней Турбиных», тревожная ситуация с театрами, складывавшаяся в стране, а также другие животрепещущие вопросы деятельности Наркомпроса. Все они в совокупности обострились в начале 1929 г. до опасных для наркома пределов и привели в итоге к его отставке через пять месяцев.

Любопытно, что вечером в день разговора со Сталиным Луначарский участвовал во встрече с теми же украинскими писателями в Постпредстве УССР, заявив там, что «приезд большой группы украинских писателей, в которую вошли все лучшие представители украинской литературы, является крупным событием и, вероятно, сыграет значительную роль в нашем культурном строительстве»[438]. Подчеркнем, что Луначарский в 1929 г., как это было и ранее, находился в эпицентре всех литературных вопросов страны, играя «первую скрипку» в определении литературной политики. Об этом может свидетельствовать хотя бы сам факт того, что 7 марта 1929 г. по решению Комиссии при ЦК ВКП(б) по подготовке съезда Всероссийского общества крестьянских писателей основным докладчиком на съезде с поручением «составить проект резолюции по докладу» был назначен именно Луначарский, который активно помогал этому союзу, включавшему тогда в себя 864 члена (418 крестьян, 256 рабочих и 190 прочих), из которых 279 были коммунистами.

Платформа этого союза была сформулирована вполне в «духе Луначарского» с утверждением, что «пустой фразой является призыв о том, чтобы сбросить классиков с «корабля современности», и убежденностью, что союз «на основе пролетарской идеологии, но при помощи свойственных крестьянству образов, в своих художественных произведениях организует чувство и сознаний трудовых слоев крестьянства и всех трудящихся»[439].

Очень важно отметить, что, согласно указанным выше тетрадям учета, Луначарский крайне редко удостаивался приемов в кабинете Сталина, встречаясь с ним больше на различных заседаниях и совещаниях. В 1928 г. была зафиксирована только одна такая встреча – 18 июля вместе с заместителем наркома В.Н. Яковлевой по вопросам бюджета Наркомпроса, а в 1929 г. состоялись две такие встречи – 13 февраля и 12 июля, уже по поводу отставки наркома[440]. После отставки Луначарского вообще не зафиксировано ни одной такой встречи.

Между тем стоит подчеркнуть, что в 1928–1929 гг. масштаб власти Сталина не достиг еще своего апогея и круг его обязанностей не был таким всеобъемлющим, как это сегодня представляется и как это стало позже, в во второй половине 1930-х гг. Тогда приемов им в своем кабинете даже самых важных деятелей партии и государства было крайне мало. К примеру, в 1928 г. за целый год он принял всего лишь по одному разу – Кирова, Микояна, Орджоникидзе, по 3 раза – Кагановича, Калинина, Кржижановского, по 5 раз – Молотова и Ягоду и вообще ни разу – Бухарина и Рыкова, а в 1929 г. – Бухарина, Рыкова, Жданова, Кирова, Ягоду, Каменева, Зиновьева Сталин принял всего лишь по одному разу, а Микояна – только дважды[441].

Стиль общей партийной и государственной работы предполагал тогда решение большинства вопросов на общих заседаниях, будь то Политбюро, СНК, ЦКК или ВСНХ, а не на личных встречах в кабинете генсека. «Коллегиальный» стиль руководства доминировал, причем явно в гипертрофированных формах, которые лишь постепенно стали корректироваться к концу 1930-х гг. и коренным образом поменялись лишь в начале Великой Отечественной войны. На этом фоне количество приемов Сталиным Луначарского не было исключением из правил того времени. По сравнению с 1929 г., когда за год было зафиксировано всего лишь около 120 посещений кабинета Сталина, в 1939–1940 гг. ежегодно фиксировалось примерно по 2000 посещений кабинета Сталина и по 500 посещений даже в последние годы его деятельности в 1951 и 1952 гг. А за все время ведения записей «вождя народов» посетило около 3000 посетителей и имело место примерно 30 тысяч посещений[442].

Уведомление о пересылке А.В. Луначарскому протокола пленума ЦК ВКП(б). 25 апреля 1926 г. (РГАСПИ)

Выявленные многочисленные письма Луначарского к Сталину, с одной стороны, демонстрируют устоявшийся тогда стиль работы партийных органов и «вождей революции», с другой стороны, показывают, что между двумя этими деятелями установились в тот период нормальные деловые отношения, в которых, конечно, первенство и главенство принадлежало Сталину, что не раз подчеркивал сам нарком. Субординация выдерживалась Луначарским полностью, и