Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

очень резкого переутомления. В течение всего года т. ЛУНАЧАРСКОГО невозможно поставить в условия какого бы то ни было режима по условиям его работы и лечение возможно только во время летних отпусков. В прошлом году больной провел курс лечения в Висбадене (Германия), давший очень хороший результат. В этом году необходимо повторить курс лечения там же (в Висбадене)…»[452]

По всей видимости, организм Луначарского на фоне «резкого переутомления» действительно требовал лечения, и по возможности именно за границей. Руководство партии вновь пошло ему навстречу. Если 4 июля 1929 г. Политбюро по вопросу «Об отпуске т. Луначарскому» приняло решение «Отложить», то 8 июля оно постановило: «Обеспечить т. Луначарскому лечение за границей. Признать ненужным поездку жены т. Луначарского за границу»[453]. Правда, полученным разрешением нарком воспользоваться так и не сумел.

Так совпало, что к 1 июня у жены Луначарского случилось обострение хронического заболевания. Это очень его обеспокоило, особенно накануне двух намеченных командировок, в Ленинград и Ростов-на-Дону. В доверительном письме В.Н. Яковлевой от 11 июня нарком сообщал об одном «щекотливом вопросе»: «Поймите меня, болезнь Натальи Александровны очень серьезна, врачи говорят, до 42 дня она никак не обеспечена от осложнения. Сейчас прошло только 11 дней, а к 19 грозят 20 дней. Здесь я могу работать совершенно спокойно, т. к. имею возможность бывать у нее и получать справки по телефону. Уехать же далеко на несколько дней будет для меня чрезвычайно тяжело, думаю, что всякая работа будет валиться у меня из рук»[454]. Столь трепетное отношение к жене объясняет, почему позднее, летом, он не воспользуется своим правом выехать на лечение за границу и выберет отдых с нею на юге России.

33. «Бухарина вместо Луначарского»

Дальнейшая судьба Луначарского решалась после «политического поражения» правых на апрельском 1929 г. пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) и XVI партконференции. Бухарин, Томский и Рыков еще оставались членами Политбюро (их вывели из его состава соответственно в ноябре 1929, в июле и декабре 1930 г.) и их противостояние со сторонниками Сталина было весьма бурным. Об этом может свидетельствовать, к примеру, письмо К.Е. Ворошилова Г.К. Орджоникидзе от 8 июня 1929 г. о подоплеке назначения Бухарина заведующим Научно-техническим управлением (НТУ) ВСНХ (ранее, 28 января 1929 г., он был избран действительным членом АН СССР по социально-экономическим наукам): «Газеты только не знают подробностей, сопровождавших сей «акт». Корреспонденты буржуазных европейских газет, те просто объясняют назначение Бухарина, как отстранение от политики, как изгнание из состава руководителей. Немало народу и у нас, который думает так же. А на деле было так, что Бухарин умолил всех не назначать его на Наркомпрос и предложил, а затем настаивал на НТУ. Я поддержал его в этом, поддержало еще несколько человек и большинством в один голос (против Кобы) мы провели его. Теперь я уже немного раскаиваюсь в моем голосовании. Думаю (опасаюсь), что Бухарин будет прямо или косвенно поддерживать версию об его устранении»[455].

Поразительны кульбиты истории… Можно вспомнить, что в 1922 г. в качестве замены Луначарскому на посту наркома просвещения рассматривалась фигура Троцкого, который, по словам Сталина, «ни за что в НКП не пойдет». Теперь же Сталин предлагал назначить на этот пост Бухарина, однако тот сам попросил дать ему тихую должность начальника НТУ ВСНХ. Два крупнейших вождя большевиков, Троцкий и Бухарин, могли по «капризу истории» стать наркомами просвещения, но открестились от этой чести. Луначарский же честно «тянул лямку» почти 12 лет…

И.В. Сталин и Н.И. Бухари

Когда смотришь протоколы заседаний Политбюро 1929 г., поражает несколько важных вещей: заседания проводились тогда очень часто, бывало по 2–3 раза в неделю, с участием каждый раз не менее 25–30 человек, учитывая приглашенных на заседания лиц, и с рассмотрением на одном заседании от 30 до 50 вопросов. Представления об отсутствии в те годы демократических процедур при решении партийных и государственных вопросов весьма далеки от истины, и «сталинская диктатура» вполне уживалась тогда с признаками реального коллективного руководства.

Для нашего повествования важно констатировать, что в мае – начале июня 1929 г. Политбюро уже предрешило замену Луначарского, непонятно лишь, знал ли об этом он сам.

34. Отставка наркома

А теперь об отставке наркома, которая назрела после выступлений Луначарского против распродаж музейных шедевров, в том числе из Эрмитажа, и «ломки в Кремле», когда предлагалось снести Чудов и Вознесенский монастыри. Суммировав все возражения специалистов, 10 июня 1929 г. нарком обратился к Калинину и Молотову с решительным протестом против сноса исторических строений. На следующий день он направил дополнительно Молотову записку на небольшом клочке бумаги, которую удалось обнаружить в фонде Луначарского в РГАСПИ:

«Тов. Молотову.

Дорогой товарищ!

Посылаю Вам дело о ломках и стройках в Кремле вместе с препроводительным моим письмом ко всему этому материалу, посланному мною тов. Калинину.

Нарком по просвещению /Луначарский/»[456].

Записка, напечатанная на машинке, была сопровождена рукописной записью: 11.VI – 29 г. 83/c. К сожалению, само письмо-приложение к этой записке в фондах Луначарского, Молотова и Калинина в РГАСПИ обнаружить пока не удалось, однако суть дела и так понятна: речь шла о резком протесте против сноса в Кремле Чудова и Вознесенского монастырей, а также нескольких церквей.

По всей видимости, письмо Луначарского было доведено до всех членов Политбюро Молотовым, а тон его был настолько острым, что вызвал возмущение участников заседания. Похоже, это привело к решению засекретить его, что затрудняет сегодняшние поиски. Приемная дочь наркома И.А. Луначарская полагала, что именно это письмо предрешило его отставку 4 июля 1929 г. «вместе со всей коллегией Наркомпроса»[457]. Ее предположение повторяли потом многие другие авторы, в том числе и составители летописей жизни наркома В. Ефимов и Н. Пияшев.

Действительно, Политбюро 4 июля рассмотрело доклад секретаря ВЦИК СССР А.С. Енукидзе «О военной школе имени ВЦИКа» и постановило «утвердить решение совещания замов», а также «признать письмо т. Луначарского на имя т. Калинина антикоммунистическим по духу и совершенно непристойным по тону»[458].

Этим Политбюро обозначило свою позицию по судьбе Кремля, но не персонально по Луначарскому. Видимо, тезис о гибели Кремля как цельного памятника мирового уровня в случае его «ломки» нарком со свойственной ему эмоциональностью подал как вопиющий пример «бескультурия и варварства» советских чиновников самого высокого ранга, что не могло не задеть их, в том числе первого адресата этого письма – Калинина.

Утверждение приемной дочери Луначарского Ирины, что Политбюро приняло отставку наркома на заседании 4 июля 1929 г., не подтверждается документами. Сразу отметим, что само заявление наркома об отставке не найдено, но оно точно не могло быть сделано в этот день.