Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

38. Парижская конференция и поддержка Сталина

Осенью 1931 г. Луначарский находился в заграничной командировке и 13 октября сообщил Сталину из пригорода Дрездена, что получил приглашение на «частную конференцию по вопросам разоружения», которая пройдет в Париже в ноябре 1931 г. с участием видных политиков, в том числе бывшего премьера Франции Эррио, лорда Сесиля, Вандервельда и делегаций разных стран. По мнению Луначарского, участие представителя СССР весьма желательно в конференции, которая заявит о необходимости разоружения и создания «международной организации, способной предупредить всякое нападение», об упразднении целого ряда «родов оружия, имеющих исключительно наступательный характер». Луначарский предлагал развернуть на этой конференции «наши собственные идеи на этот счет» и «повторить то, что говорилось Литвиновым в Женеве». Он просил «дорогого Иосифа Виссарионовича» после своей поездки в Данию и Норвегию для чтения докладов, посещения Турции для выступления в меджлисе и встречи с Ататюрком разрешить ему поездку в Париж, причем для этого требовалось выделить всего 700 долларов. Закончил письмо автор такими словами: «Лично я с удовольствием выполнил бы этот план и принял бы все меры, чтобы тщательно подготовить эти выступления»[477].

А.В. Луначарский, К.С. Станиславский и Бернард Шоу. Санаторий «Узкое». 1931 г. (РИА «Новости»)

Однако Сталин эту идею не поддержал, и Луначарскому пришлось ограничиться выступлениями в Берлине, Осло, Стокгольме, Копенгагене и Гамбурге. А после возвращения в Москву Луначарский попал под каток партийной критики. 19 декабря 1931 г. на собрании партячейки Института ЛИЯ выступил с докладом заместитель Луначарского С. Динамов. Собрание приняло уничижительную резолюцию: «Тов. Луначарский, взгляды которого на искусство и литературу должны быть подвергнуты решительной критике, сделал на партсобрании только первый шаг на пути самокритики, признав ряд крупных ошибок и проявление «гнилого либерализма»… Парторганизация ставит перед т. Луначарским задачу дальнейшей решительной самокритики»[478]. Луначарскому пришлось действительно прибегнуть тогда к самокритике и покаянию, особенно по поводу своего бывшего увлечения «богостроительством». Собрание в Институте ЛИЯ постановило создать особую бригаду для «более полного выяснения положительных и отрицательных сторон» трудов Луначарского. Однако ее работа оказалась вскоре не нужной, поскольку главная цель критики Луначарского была уже достигнута: он публично начал признавать свои ошибки и при этом, без сомнения, терял свой авторитет.

После собрания в Институте ЛИЯ Луначарский попытался в письме в редакцию газеты «Советское искусство» утверждать, что его критика «содержит целый ряд голословных, абсолютно неверных утверждений, которые… т. Динамов сам вынужден будет взять назад, когда он внимательно присмотрится к произведениям Луначарского». Однако это письмо так и не было опубликовано. В 1932 г. критика Луначарского в печати продолжалась, но уже не так оголтело, как это сделал, к примеру, В. Кирпотин, набросившийся на свойственное Анатолию Васильевичу «либеральное отношение к враждебным нам течениям в области литературоведения»[479].

Следует признать, что в 1930–1932 гг. Луначарский, в отличие от предыдущих периодов, стал все больше упоминать в своих статьях и выступлениях имя Сталина. Показательно, что еще в 1928 г. он поддержал знаменитое «Шахтинское дело», которое подтвердило его опасения и предостережения на фронте использования «буржуазных специалистов». В статье «Шахтинское дело и культурная революция» он признал, что «положение с нашими специалистами» оказалось «менее благополучным, чем мы предполагали» и что наряду с «наличием активных вредителей» налицо «некоторое равнодушие», с которым отнеслись к этому делу «нейтральные элементы». Луначарский призвал более пристально «присматриваться к работе специалистов» и, поддерживая жесткие установки партии, сослался на авторитет Сталина: «Тысячу раз прав Сталин, когда он говорит, что никакая борьба с бюрократизмом во всех его даже самых гнусных формах, вроде шахтинских, не будет поставлена на твердую почву, пока мы не применим к делу контроля над всем нашим строительством всю рабочую, а в деревне всю бедняцкую и середняцкую массу».

Весь пафос статьи подводил к выводу о правомерности жестких мер против вредителей: «Пусть Шахтинское дело не останется без своего результата, заставит людей вздрогнуть, подтянуть наши нервы. Наркомпрос и его органы на местах постараются со всей должной чуткостью ответить на громкое предупреждение, которое мы получили с этой стороны»[480]. Ни тени сомнения, полная поддержка ужесточенной партийной политики. Луначарский явно вынужденно жертвовал своей репутацией защитника интеллигенции.

В марте 1930 г. Луначарский в письме в редакцию «Правды» писал: «Сталин был, конечно, глубочайшим образом прав, ибо нельзя смешивать в кучу, тем самым плодя недоразумения, совершенно определенные политические внутрипартийные направления и категории правизны и левизны вне их… Тов. Сталин когда-то сказал, что если даже небольшой процент в самокритике окажется правильным, а остальное – шелуха, то и тогда все-таки самокритика имеет свое значение. Это относится и к театру»[481].

Особенно рьяно Луначарский высказался по вопросам партийной политики и поддержки Сталина в статье «На защите социалистической стройки», напечатанной в «Известиях» 14 мая 1931 г. и посвященной последним публикациям и выступлениям Горького, в которых тот высоко оценивал «действительно победоносные достижения в нашей стране». Анализируя статью Горького «О предателях», Луначарский перешел даже к стилистике, очень напоминающей ту, что будет господствовать в годы «большого террора»: «…Горький делает прямой переход к нашим отщепенцам, к Беседовским, Дмитриевским и пр. Вся эта погань, которая случайно забралась в наши ряды, которая потом перебежала к врагам и старается надрывать грудь… конечно, не может заслужить ничего, кроме презрения. Но это презрение наш великий писатель выражает им полностью. И это презрение надо им выразить. Надо, чтобы они почувствовали, с какой беспредельностью презираем мы этих крохотных, ядовитых врагов. Прав Горький, когда он говорит, что «они гораздо ничтожнее Азефа и еще более мерзостны». В этой статье доминирует презрение. Но в статье «Если враг не сдается, – его истребляют», в статье, в которой Горький откликнулся на один из праздников Красной Армии, вы встретите высокий пафос истинного героического подъема и соответствующий ему безгранично уничтожающий гнев».

Далее Луначарский поддержал призывы Горького к борьбе с кулачеством, к подготовке страны в случае нападения на нее Запада к «последнему удару по башке капитализма», чтобы «сбросить его в могилу, вырытую для него историей», одобрил развенчание Горьким мифа о якобы «принудительном труде» в СССР[482]. Отметим также в этом контексте, что еще в сентябре 1929 г. Луначарский в письме к жене сообщал о приезде в Гагры Горького, который ему «много рассказывал о Соловках, произведших на него сильнейшее впечатление»[483].

А 27 июня 1931 г. в своей речи в Коммунистической академии на вечере, посвященном творчеству Демьяна Бедного, Луначарский высоко оценил уже «сталинские установки» в области литературы: «Надо не так ставить, чтобы Центральный Комитет писал лозунги, а мы подыскивали иллюстрацию, а так, чтобы