Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

через посредство Иосифа Виссарионовича. Сейчас, не делаю этого, думаю, что его, может быть, нет в Москве. Но я просил бы довести мою просьбу до его сведения…» Просьбу до Сталина «довели», так как через три дня Луначарский в письме к полпреду СССР в Германии Л.М. Хинчуку попросил передать полученные для него из Москвы двести пятьдесят долларов «тов. И.А. Дивильковскому на покрытие издержек Наркоминдела по оплате счетов клиники и врачей» в связи с его болезнью в Швейцарии[490].

41. Просьба о дипломатической работе

Особый характер носило следующее обращение Луначарского к Сталину в конце июля 1932 г.:

«Дорогой товарищ Иосиф Виссарионович.

Возможно, Вы уже слыхали о неприятности, которая меня постигла! В ходе развития моей болезни (артериосклероз) произошел тромбоз (разрыв вены) в моем правом глазу. Я почти совсем потерял его, хотя, возможно, и временно. Этот случай показывает, что болезнь вообще зашла слишком далеко.

Уже на протяжении двух последних лет врачи настаивали, чтобы я просил о решительной перемене в использовании моих сил. Теперь нельзя откладывать этой просьбы.

Мне необходимо, по мнению врачей, перейти на работу более кабинетного характера, иначе дело не пойдет. Большая агитационно-пропагандистская работа, которую я вел до этого времени, стала мне не под силу. К тому же, имея 57 лет и серьезную болезнь, я переживаю огромную потребность закончить большие работы, над которыми я исподволь работал не один десяток лет. Чтобы завершить их, необходимо 2–3 года интенсивного труда, его не дает мне возможности организовать московская бурная жизнь.

Я прошу ЦК назначить меня полпредом в одну из западных столиц. Это даст мне работу более подходящего для меня характера. И надеюсь выполнять обязанности полпреда не хуже других товарищей. Это даст возможность закончить мои работы по истории культуры и внести посильный вклад в марксистско-ленинскую литературу.

Нарком иностранных дел Г.В. Чичерин (в центре) и заместитель наркома М.М. Литвинов (справа) среди военных и дипломатов

Я мог бы обратиться через Вас, Иосиф Виссарионович, с этой просьбой после моего возвращения в Москву, но боюсь упустить какой-нибудь подходящий случай и тем затруднить выполнение моей просьбы. Между тем, чем скорее я смогу перейти на новое положение, тем лучше. Это мнение всех докторов и наших, и заграничных.

Очень прошу Вас поддержать просьбу. Она очень важна для меня, поскольку это единственный способ устроить так, чтобы я мог возможно дольше и возможно продуктивнее работать для общего дела.

С т. М.М. Литвиновым я уже говорил об этом плане. Он ему вполне сочувствует, что и выскажет Вам, если Вы его спросите…»[491]

Как видим, Луначарский уже в июле 1932 г. «почти потерял» свой правый глаз в силу обострения у него артериосклероза и тромбоза, и вскоре этот глаз будет удален во время операции в Германии. Анатолий Васильевич к этому времени уже обсуждал свой переход на дипломатическую работу с наркомом иностранных дел М.М. Литвиновым, с которым у Луначарского были хорошие и почти дружеские отношения еще с дореволюционных времен, а также долгая совместная работа в составе делегации СССР на Женевской конференции по разоружению. Анатолий Васильевич был не без оснований уверен, что сможет «выполнять обязанности полпреда не хуже других товарищей» (напомним, что в те годы процветала сомнительная практика назначения на посты «полпредов» «видных большевиков», вообще не имевших дипломатического опыта). Главное же состояло в том, что решение назревшего вопроса, по мнению Луначарского, не терпело отлагательств.

Однако все оказалось очень сложно. Сталин, получив письмо от Луначарского и зная, что проблемы с его здоровьем так и не сглаживаются, вынес рассмотрение просьбы на Политбюро, и на заседании 1 сентября 1932 г., как явствует из протокола, именно Сталин доложил участникам о сути вопроса. В итоге было вынесено компромиссное решение о продлении отпуска Луначарского, но и об отклонении его назначения послом в одну из стран Европы, «имея в виду, что он может принести гораздо больше пользы в СССР»[492].

Казалось бы, в этом решении присутствовала и готовность руководства партии помогать лечению Луначарского, и признание его заслуг на текущих разнообразных поприщах. Однако Анатолий Васильевич оказался недоволен таким решением, уже нацелившись на дипломатическую работу. 14 октября 1932 г. он с беспокойством сообщал Горькому, что ответа на свой «план работы за границей… еще не получил», надеясь узнать о его результатах по возвращении в Москву[493].

Анатолий Васильевич был разочарован решением Политбюро, но надежды не терял. Через некоторое время, ощутив прилив свежих сил, он предпринял шаги для «прощупывания» ситуации, по-видимому, прежде всего через близкого ему М.М. Литвинова, а также Л.М. Кагановича и А.С. Енукидзе, о чем свидетельствуют его отрывочные записи в дневнике от 18 января 1933 г. Луначарский пытался добиться встречи со Сталиным, но ее все не было, что не могло не расстраивать бывшего наркома. В своем дневнике, сохранившемся в архиве его дочери, в записи от 12 февраля 1933 г., наряду со словами о «борьбе с носом» (накануне у него опять «пошла кровь носом»), он отметил: «Раздражает меня, что все повторяют, будто Сталин со мной имел беседу. М/ежду/ т/ем/ ее не было и м/ожет/ б/ыть/ не будет»[494].

Интересно, что именно в этот день, несмотря на сердечный припадок и требование врачей лечь в Кремлевскую больницу, Луначарский выступил на открытии II пленума Оргкомитета Союза писателей СССР с обстоятельным докладом о задачах советской драматургии в Большом зале Коммунистической академии. И это было его последнее крупное публичное выступление, после которого он отправился в больницу, а его заключительное слово на пленуме Оргкомитета не состоялось и было напечатано в «Литературной газете».

42. 40 лет в революционном движении

В начале июля 1933 г. Луначарский попытался привлечь к себе внимание напоминанием о своеобразном юбилее – сорокалетии своей политической деятельности. Он обратился с одинаковым по содержанию «совершенно секретным» письмом в ЦК ВКП(б) к Сталину (это его последнее письмо к вождю), к Калинину и Енукидзе, а также в редакции «Правды» и «Известий». Луначарский напоминал о главных вехах своей биографии, признавал в духе времени допускавшиеся им ошибки, но подчеркивал, что «никогда не было отхода от партии, не было какого-то промежутка времени, когда… не нес бы активной работы». И в заключение выражал надежду, что «может быть партия найдет уместным ознаменовать чем-нибудь этот скромный юбилей. Членов партии, которые непрерывно работали бы в ней 40 лет, у нас не так много. Между тем, самый факт этого сорокалетия, конечно, мало кому известен»[495].

Это письмо, в котором звучат нотки «завещания» уходившего с политической