Первые христиане: какими они были «на самом деле»? - Андрей Сергеевич Десницкий

Но проблемы не исчерпывались одной только «задержкой» Второго пришествия, назову лишь главные из прочих. Изначально Христос обращался к народу Израиля, как и первые апостолы, но большинство иудеев не приняло их проповеди, а большинство язычников просто не воспринимало ее всерьез, как показало выступление Павла в Афинах (Деян. 17:32), или примешивало к этой проповеди собственные предрассудки, как получилось у того же Павла с Варнавой в Галатии (Деян. 14:11–12). Значит, теперь надо было обращаться к пограничной группе «боящихся Бога», т. е. к тем язычникам, кто уже принял учение о Едином Боге, но еще не перешел в иудаизм (это, судя по всему, и была основная аудитория Павла). При этом образованным язычникам нужно было изложить библейское учение понятным им языком.

С ростом числа общин и их распространением по империи появлялся риск, что они слишком разойдутся в стороны, что христианство смешается со множеством иных религий и культов – значит, необходимо было сформулировать основные, общие догматы христианской веры как границы необходимого единства. В свою очередь, римское государство начинало видеть в христианах угрозу, поскольку они смогли сформировать жизнеспособные структуры. Римское государство стало относиться к христианам с подозрением, поскольку они проповедовали какой-то новый культ и выстраивали социальные связи поверх существующих, принимая в свои ряды и рабов, и патрициев, – значит, надо было найти такую форму лояльности государственной власти, которая не ставила бы под вопрос собственно христианскую идентичность.

Нечто похожее происходит на новом уровне и сейчас, и мне хотелось бы предложить самые общие размышления на эту тему: как нынешнее разочарование может стать источником творческого развития для христиан.

Пожалуй, главный тезис, объединяющий практически всех, кто недоволен историческим развитием христианства, сводится к тому, что его главная проблема – слияние церкви с империей, которое началось еще в IV в., если не при императоре Константине, то уж точно при Феодосии (оба – канонизированные святые). Сделав христианство дозволенной религией, империя не могла не сделать его религией государственной, национализировать, подчинить своим интересам. История церкви полна примеров сопротивления (например, во времена императоров-иконоборцев), но силы, разумеется, были слишком неравны. Как писала мать Мария Скобцова, «синодальный тип религиозной жизни, выдвигавший наряду с духовными ценностями ценности другие – государственные, бытовые, традиционные, – тем самым не только переставлял и путал иерархию ценностей, но зачастую просто подменял Христову любовь эгоистичной любовью к вещам мира сего… (в нем) римский император победил Христа не на аренах цирка, не в катакомбах, а в минуты своего признания Царя Небесного, в минуты начавшейся подмены христианских заповедей заповедями обмирщенной государственности»[354].

Другой истории христианства у нас нет. Но это не значит, что другой не будет. Много говорят в последнее время о германском опыте покаяния после диктатуры, очень успешном и, по сути, уникальном. Нет смысла повторять тут все, что о нем сказано, я напомню лишь, что ключевую роль в западногерманской политике после слома нацистской диктатуры сыграли партии, названия которых начинались со слова «христианский», ХДС и ХСС, и они не просто использовали традиционную символику или наборы цитат, но руководствовались евангельскими ценностями применительно к современной обстановке.

Разобраться со всем этим будет не так сложно, если вспомнить, что, согласно Евангелию, Христос умер на кресте не за величие Рима и не за независимость Иудеи, а за каждого конкретного человека, который, в отличие от империй и республик, вечен. Первые поколения христиан, встав перед этой проблемой, предложили свое решение: внешняя лояльность существующему государству (но не более того) и строительство общин, основанных на иных принципах, нежели это государство.

Из личностей составляется общество. Взаимодействие с ним часто понимается традиционными церковными структурами как нечто среднее между корпоративным пиаром и идеологическим отделом, исполняющим заказ государства в обмен на привилегии.

Но Иисус называл своих учеников «солью земли» (т. е. минеральными веществами, без которых земля не может плодоносить), а неизвестный автор около 200 года в «Послании Диогнету» называл их душой в теле мира и отмечал, что у христиан нет ни особого наречия, ни одежды, ни прочих внешних признаков.

Сегодня, кажется, всё скорее наоборот: практикующие христиане отчетливо выделяются именно по внешним признакам (одежда, особые обороты речи, бытовые обряды и проч.), но редко стараются стать «душой мира», т. е. являть окружающим некие особые образцы поведения, смыслы и ценности. Воцерковление при этом понимается как вхождение в некую особую субкультуру. Что же касается активного участия в жизни общества, то здесь, от благотворительности до отстаивания гражданских прав, принадлежность к церкви никак, в общем-то, не влияет на поведение человека.

Первые поколения христиан, насколько мы можем судить, такой субкультуры специально не создавали. Перед ними стояли гораздо более важные задачи: как вписаться в полисное общество и как при этом наполнить хорошо известные формы новым содержанием. Как это было сделано, мы хорошо себе представляем: церковные общины приняли форму коллегий, широко распространенного полисного института, а отношения между епископом и его паствой в общем и целом следовали модели патроната. Более того, эта модель переносилась и в богословскую сферу: согласно учению Павла, верующие были искуплены Иисусом из рабства греху и смерти и становились таким образом его вольноотпущенниками или клиентами, которых он наделяет необходимыми ресурсами (праведностью) и которые в ответ обязаны исполнять его волю. Следующей задачей было изложить Благую весть языком эллинистической философии, прежде всего платонической, просто для того, чтобы быть услышанными, – собственно, решение этой задачи и породило христианскую догматику и святоотеческое богословие, каким мы его сегодня знаем.

Если сегодня мы воспринимаем эти культурно обусловленные формы и построения как нечто раз и навсегда данное свыше, мы изменяем самому принципу воплощения, согласно которому божественная Истина соединяется с человеческой плотью, а она, в свою очередь, имеет и национальность, и культурную идентичность, и многое иное. Чтобы эти слова не выглядели слишком общими, можно предложить два очень известных и в то же время очень небесспорных примера поиска таких моделей, возникших в середине XX в. в западном мире.

Первый – это попытка применить экзистенциальную философию к экзегетике новозаветных текстов, которая в 1940-х гг. породила теорию демифологизации Бультмана и критический ответ на нее, что и определило в значительной мере современный облик науки о НЗ, о чем мы уже говорили в разделе 3.2.

Другой пример – «Теология освобождения», возникшая в 1960-х гг. в Латинской Америке как реакция на широкое распространение марксизма (Густаво Мерино, Леонардо Бофф и другие). Она стремилась прочитывать Библию и оценивать происходящее вокруг не с точки зрения церковного истеблишмента, а с позиции «бедняков Господних», от имени которых говорили еще ветхозаветные пророки. С ее