Первые христиане: какими они были «на самом деле»? - Андрей Сергеевич Десницкий

Сандерс приходит к логичному, хотя и не вполне стандартному выводу: «Все высказывания Павла невозможно свести в единое логически непротиворечивое целое, однако каждое из них может быть понято как приложение его основополагающих убеждений к разным проблемам»[349]. То есть речь не идет об эволюции взглядов или тем более нечестности – нет, просто Павел не читает лекцию по догматическому богословию, а отвечает на разные вопросы и потому дает разные, порой противоречивые ответы, выступая скорее как ритор, чем как богослов. Следовательно, и сегодняшние его последователи могут выбирать из его наследия то, что подходит к их нынешней ситуации.

Разумеется, попытки прочесть НЗ как ответ на современные вопросы не сводятся к одному Павлу. Об апостоле Петре, к примеру, на русском языке вышли книги хорошо знакомых нам Хенгеля и Эрмана[350], причем оба автора много внимания обращают именно на рецепцию его образа в последующей традиции (в особенности Эрман).

Как бы то ни было, будет естественно задаться вопросом: почему в конкурентной борьбе верований и идей победило христианство, причем именно Павлово христианство? Разумеется, эта победа кажется нам предопределенной (верующий человек скажет, что победила Истина). Возможно, если бы в итоге победила, к примеру, Маркионова версия христианства или Рим принял бы митраизм, сегодня писались бы книги, в которых доказывалась бы неизбежность именно такого хода событий. Но случилось именно то, что случилось, и потому вопрос о причинах победы христианства, причем именно в Павловой версии, задать вполне уместно.

Можно было бы подумать, что главным конкурентом христианства было греко-римское язычество, традиционная и государственная религия Рима. Когда Гораций в своем знаменитом стихотворении хочет сказать: «доколе стоит Рим», он говорит: «доколе в Капитолий с безмолвной девою верховный входит жрец»[351], т. е. пока совершаются официальные обряды. Но нетрудно понять, что эта официальная религия практически не оказывала серьезного влияния на умы людей и их повседневное поведение, а государство отличалось крайней веротерпимостью, о чем мы уже говорили в разделе 5.1. Можно сказать, что римское общество находилось в активном и постоянном религиозном поиске и легко усваивало новые идеи и культы.

Широкому их распространению способствовало само существование огромного римского государства, которое к тому же наслаждалось в первом и втором веках долгожданным внутренним миром, Pax Romana, после бурного периода гражданских войн и переворотов поздней Республики. Проповедники могли относительно безопасно путешествовать по прекрасным римским дорогам, широкое распространение греческого языка позволяло обмениваться идеями и книгами, эллинистическая культура обладала универсальным и достаточно сложным понятийным аппаратом, позволявшим выразить самые тонкие нюансы любой философской или богословской схемы.

При этом подавляющее большинство заимствованных культов и идей прекрасно сочетались с традиционной религией; единственным исключением был иудаизм, не допускавший поклонения иным божествам. Он задолго до возникновения христианства вступил в сложный и плодотворный диалог с эллинизмом; возникший в результате эллинизированный иудаизм (Филон Александрийский, Иосиф Флавий и др.) и стал, собственно, питательной средой для первых поколений христиан и предоставил им язык для описания своего вероучения.

Понятно, что сам иудаизм как сугубо национальная религия никак не мог претендовать на статус религии общеимперской. Но, как уже отмечалось в разделе 5.3, существовала переходная категория «боящихся Бога», т. е. язычников, которые принимали основные идеи монотеизма, не становясь при этом формально иудеями. Вероятно, главный вклад в победу Павла – его решение обратиться прежде всего к этой категории после того, как оказалось, что большинство иудеев не готовы увидеть в Иисусе Мессию. Но для «боящихся Бога» это был выход: вместо того чтобы оставаться недоиудеями, они получали полноценное место «равных среди равных». К тому же Павел не требовал от них делать обрезание или соблюдать пищевые ограничения.

Если иудаизм был слишком узким как религия национальная, то гностицизм, о котором мы говорили в предыдущем разделе, по-видимому, был слишком элитарным и ориентированным на узкий круг посвященных «духовных» людей, к тому же гностики, по-видимому, совершенно не интересовались созданием некоей единой системы, своего рода гностической церкви. Их вполне устраивало существование ряда великих учителей со своими идеями и своим кругом учеников у каждого, а это, конечно, не вариант для общегосударственной религии.

Гностицизм, как уже было сказано, был тесно связан с платонизмом – пожалуй, самым популярным и разработанным течением в античной философии того времени, особенно после Плотина (середина III в.; начиная с Плотина, принято говорить о неоплатонизме). Казалось бы, можно было предположить, что языческие римские власти воспользуются им, чтобы вдохнуть новую жизнь в старое язычество, которое явно перестало устраивать взыскательное римское общество. И такую попытку мы видим уже после Константина, в правление его племянника Юлиана, который вошел в историю под прозвищем Отступник, поскольку попытался возродить прежние языческие культы (361–363 гг.). Но Юлиан достаточно быстро погиб в военном походе в Персию, и империя вернулась к христианству, которое к концу IV в. окончательно стало государственной религией.

Юлиан, несомненно, был неоплатоником, и традиционную религию он существенно реформировал, причем не только в области мифа, но прежде всего в области обряда. Он упорядочил жречество и храмовое богослужение, в котором теперь обязательными стали проповеди и хоровое пение; к жрецам, выстроенным в четкую иерархию, и к непосвященным верующим предъявлялись этические и дисциплинарные требования. Нетрудно заметить, что все это уже существовало в христианской церкви, и, вводя эти принципы, Юлиан, по сути, расписывался в поражении старого доброго язычества в конкурентной борьбе. Если уж принимать эти принципы, то не лучше ли воспользоваться проверенной временем христианской церковью, а не создавать новую?

Тем не менее неоплатонизм далеко не сразу сошел со сцены – да, собственно, никогда с нее и не сходил. Неоплатоническая академия в Афинах существовала и была вполне активна вплоть до начала VI в., но дело даже не в этом. У неоплатоников мы найдем немало доктрин, которые будут в той или иной степени похожи на христианские. В частности, для неоплатоников характерно представление о трансцендентном идеальном мире и о материальном как его эманации; есть у них своя Триада, или Троица (Единое – Мировой Ум – Мировая Душа). Высшей целью для человека является мистическое восхождение души к своему истоку. Заимствования здесь явно имели место, а в каком направлении – отдельный вопрос, и он выходит за рамки данной книги. Но совершенно очевидно, что никейское христианство с его догматикой, антропологией и мистикой может быть названо результатом синтеза раннего христианства и неоплатонической философии. Таким образом, эта философия жива в своей христианской ветви и по сей день.

Однако самым явным конкурентом для раннего христианства был, без сомнения,