Первые христиане: какими они были «на самом деле»? - Андрей Сергеевич Десницкий

избрал, соответственно, определил к погибели. Но тогда получается, что от человека ничего не зависит, что он фактически не обладает свободой воли. В Послании римлянам Павел так комментирует один конкретный пример. ВЗ содержит такие высказывания от имени Бога, как «Иакова я возлюбил, а Исава возненавидел» (Мал. 1:2–3), его и разбирает Павел:

Что же нам на это сказать: выходит, что Бог несправедлив? Ни в коем случае! Моисею Он сказал: «кого помиловать – помилую, и кого пожалеть – пожалею». Не человеческое намерение или старание решает все, а милость Божья. Писание говорит фараону: «Я определил, что именно на тебе явлю Мою силу и так возвещу имя Мое по всей земле». Он, кого пожелает, милует, а кого пожелает – ожесточает.

Ты скажешь мне: «За что же Ему тогда порицать человека, если тот не может воспротивиться Его воле?» Человек, а кто ты такой, чтобы спорить с Богом? Скажет ли изделие мастеру: «Почему ты создал меня таким?» Разве не властен гончар над глиной, разве не может из одного куска сделать сосуд и для почетного употребления, и для низкого? Бог пожелал явить Свой гнев и показать Свое могущество, но долго и терпеливо щадит сосуды, достойные гибельной кары, и так покажет великую Свою славу на сосудах, которым уготовал милость и славу[352].

Это очень трудно назвать ответом по сути дела. Такие ответы (и разные!) будут даны в дальнейшей истории христианской церкви, начиная с Августина (IV–V в.), но это уже выходит за рамки нашей книги. Тот же Августин уделит потом внимание и второму вопросу: от чего именно спасает Христос человека и как совершается это спасение? Павел, в особенности в Послании к римлянам, утверждает два тезиса:

● Грехопадение лично Адама и Евы как двух отдельных субъектов сделало всех живущих на Земле существ смертными, а всех людей – достойными наказания.

● Крестная жертва Христа освободила людей от этих прежде неизбежных последствий.

Как именно произошло то и другое, Павел не проясняет. Ответом на первый вопрос стало, начиная с Августина, учение о «первородном грехе», который наследуется каждым человеком. На второй вопрос существует минимум два принципиальных ответа:

● Христос на кресте принял наказание, положенное за каждый грех каждого из нас, включая Адама и Еву, и освободил нас от ответственности (так называемая юридическая теория).

● Христос в своем воплощении привил человечеству бессмертие, и теперь эта прививка «актуализируется» в евхаристии (так называемая органическая теория).

Если подходить строго формально, то первый вариант не нуждается в грехопадении Адама и Евы, а что еще хуже – представляет Бога в очень странном свете: Он прощает виновных лишь после того, как жестоко наказывает невинного. Второй вариант, в свою очередь, не нуждается в крестной смерти Христа. Но в самом раннем христианстве эти вопросы, в сущности, просто не обсуждаются. Очевидно, что мир лежит во зле, а крестная смерть Христа спасительна, надо ли уточнять подробности? А эти конструкции – метафоры, которые позволяют лишь приблизиться к пониманию тайны, но не раскрыть ее полностью.

Как уже отмечалось в разделе 4.6, с этим связан вопрос о возможности покаяния в грехах, совершенных уже после принятия христианства, – во многом из него вырастает строгая дисциплина средневековых церквей.

Примыкает к этим вопросам и еще один, разрешенный непоследовательно и лишь отчасти. Павел категорически настаивает (особенно в Посланиях римлянам и галатам), что соблюдение Моисеева закона не приводит человека ко спасению, но в то же время не отрицает относительную значимость и пользу этого закона. Здесь он, как и в некоторых других случаях, останавливается и не пытается разрешить явное противоречие: «Никто из людей не достигнет праведности перед Ним соблюдением закона, закон дает человеку лишь представление о грехе» (Рим. 3:20); «А ведь закон свят, и заповедь свята, праведна и блага» (Рим. 7:12). Не то чтобы два этих высказывания полностью противоречили друг другу или были несовместимы: закон, по Павлу, указывает на грех, но не избавляет от него. И все же между ними явно возникает некоторое напряжение, и Павел его полностью не снимает.

Необходимость сосредоточиться на главном, по-видимому, не оставила Павлу и его ученикам времени и сил отвечать на эти вопросы, тогда казавшиеся частными; но со временем они станут важнейшими для христианского богословия. И в отличие от вопроса о соотношении Отца, Сына и Святого Духа, однозначного ответа на них так и не будет дано. Но может быть, в этом и заключается сильная сторона христианства – отсутствие окончательных формулировок по целому спектру важных вопросов, наличие пространства для разномыслия и споров?

Далее, есть целый ряд вопросов, которые в самые ранние времена, вероятно, были не самыми актуальными, но в дальнейшем оказались очень важными. Это прежде всего вопрос о положении женщины в церковных общинах. Павел и его ученики, судя по всему, не считали нужным занять какую-то внятную и последовательную позицию. Тому же Павлу принадлежат два этих высказывания: «женщины пусть в церкви молчат» (1 Кор. 14:34) и «вы уже не делитесь на иудеев и эллинов, рабов и свободных, мужчин и женщин – вы все едины во Христе Иисусе» (Гал. 3:28). В принципе можно придумать такую позицию, которая гармонично сочетала бы одно высказывание с другим, но Павел не ставил перед собой такой задачи.

В отношении рабов и свободных Павел предлагает вполне понятную схему: социальные роли остаются неизменными, но на самом деле все эти люди равны друг другу. А как это должно выглядеть в отношении мужчин и женщин? Скажем, подчиненная роль женщин и назначение пресвитерами исключительно мужчин – это важнейший принцип для всех времен и народов или подобный рабству пережиток, который должен быть преодолен? Единого ответа нет до сих пор.

Кроме того, один из самых болезненных вопросов нашего времени для традиционных религий – отношение к сексуальности человека. Ранняя церковь предлагала, по существу, одно решение: нерасторжимый брак одного мужчины и одной женщины, и для того общества это было довольно строгим подходом. Как быть тем, кто не вписывается в эти рамки, и как быть с ними церкви, споры идут до сих пор, и я не думаю, что готов сейчас вдаваться в дальнейшее обсуждение этого вопроса. Я могу лишь констатировать, что он остается актуальным, и однозначные ответы из былых времен мало кого сегодня полностью удовлетворяют.

Вопрос об отношении церкви к государству мог считаться в I–II вв. окончательно решенным, что мы уже обсуждали в главе 5: церковь полностью лояльна существующей власти и в то же время стремится к полной автономии от нее. Но церковь совершенно не была готова к объятиям государства, и когда они в IV в. осуществились, первую роль в этом