Первые христиане: какими они были «на самом деле»? - Андрей Сергеевич Десницкий

Богословие тех, кто шел по первому, церковному пути, покоилось на вере в единство Церкви (в которой только и может пребывать истина), построенной на основах единоначалия и беспрекословного подчинения церковным властям, а также на неоспоримом авторитете Писания и предания, восходящего к самим апостолам, – этот путь привел, в конечном счете, к Никейскому символу веры и торжеству Церкви.

Богословие же тех, кто избрал второй путь и сознательно противопоставил себя главенствующей Церкви и ее организации, покоилось на свободном, не сдерживаемом никакой цензурой религиозном творчестве… Такое вольное творчество, опиравшееся, в свою очередь, на символическое толкование Писания с целью раскрытия якобы скрытых за его буквой высших реалий, постичь которые дано далеко не каждому, а лишь избранным, исходило, в конечном счете, из иного, нежели в церковном христианстве, понимания устройства божественного мира[339].

При этом Хосроев отмечает[340], что единственное возможное упоминание гностицизма в I в. – это обличение «так называемого знания» в 1 Тим. 6:20, см. также 1 Тим. 1:3–7. Однако к подлинности этого текста он «относится с недоверием» и предполагает, что он мог быть составлен или отредактирован уже в середине II в. как раз в связи с полемикой церковного христианства с гностицизмом. В любом случае употребление довольно распространенного слова γνῶσις (знание) совершенно не означает, что речь идет о том самом учении (или, скорее, группе учений), которое или которые мы сегодня называем гностицизмом. Примерно то же самое можно сказать об употреблении слова πλήρωμα «полнота» в Послании колоссянам (1:19; 2:9) – да, оно стало впоследствии основным термином у гностиков, но никак нельзя сказать, будто его употребляли только гностики или будто они его изобрели.

Скаршауне предлагает свое краткое и в то же время емкое описание гностицизма[341]. Вот что он считает центральным для его многочисленных разновидностей: существует Бог, включающий в себя различные духовные силы (эоны), выстроенные в определенном порядке. Один из этих эонов выпал из божественной сферы (плеромы) и, страдая от своего падения, создал материальный мир, который является злом именно в силу своей материальности. Однако в творении присутствуют частицы изначально божественного происхождения, заключенные в человеческих душах. Но души забыли о своем божественном происхождении и обречены на погибель, если не вспомнят о нем. Это знание, в котором они нуждаются для спасения, именуется гнозисом. Обретая гнозис, душа готовится к возвращению к Богу после смерти тела, однако на этом пути ее подстерегают трудности и опасности со стороны враждебных духов. Знание о том, как преодолеть эти испытания, иногда считается частью гнозиса.

Для гностиков характерен интерес к первым главам Бытия, однако они интерпретируют их совершенно особенным образом: мир создан Демиургом, павшим эоном, а Змей в Эдемском саду, в свою очередь, предлагал людям обретение гнозиса. Таким образом, смысл повествований меняется на противоположный тому, к чему мы привыкли: согрешили и отпали от Бога не люди, вкусившие запретный плод, а Демиург еще прежде их сотворения. Особую роль в этих построениях играет и Христос: он несет людям то самое утраченное ими знание. Также для гностиков характерен элитаризм – сокровенным знанием обладают только избранные.

По оценке Фергюсона, сейчас наиболее убедительная схема выглядит примерно так: известные нам формы гностицизма содержат элементы язычества, иудаизма и христианства[342]. Особо тесные связи он усматривает между гностицизмом и пифагорейством и широко понимаемым платонизмом с его противопоставлением духовного и материального мира. С иудаизмом, в свою очередь, гностиков объединяет внимание к первым главам Книги Бытия, персонификация Премудрости-Софии, развитая ангелология.

Фергюсон предлагает различать понятия гнозиса как широкого спектра идей, присутствующих в разных учениях (их объединяет представление о тайном знании, спасительном для человека), и гностицизма как развитой системы знаний, которая сложилась во II в. Впрочем, эта система далеко не была единой внутри себя. Согласно Фергюсону, есть два основных направления гностицизма. Валентинианство, т. е. учение Валентина, александрийского философа первой половины II в., разделяло многие христианские идеи и потому было для церковных писателей особенно значимым вызовом. Второе учение – это так называемое сифианство, почитание обожествленного Сифа, третьего сына Адама и Евы; эта версия более ранняя, и, вероятно, ее происхождение связано с иудаизмом, а не с христианством.

Фергюсон определяет гностицизм через ряд идей, которые характерны (в большей или меньшей степени) для последователей этого учения[343].

● Первопричиной зла в мире считается некая божественная сущность.

● Отстраненность от материального мира.

● Желание обрести тайное знание, которое само по себе спасительно.

● Дуализм, т. е. жесткое противопоставление добра и зла на многих уровнях: этическом, космологическом, эсхатологическом и т. д.

● Сложная космология, включающая разные сущности и их иерархии.

● Своеобразная антропология: для валентиниан характерно деление на плотских, душевных и духовных людей, другие системы были менее ригидны.

● Радикальная «реализованная эсхатология»: Царство Божье находится внутри людей и индивидуально.

● Этическая система, которая может быть очень разной: от полной вседозволенности для «духовных людей» до сурового аскетизма (воздержание от вина, определенных видов пищи и секса).

Эйприл ДеКоник[344], хотя и употребляет термин «гностицизм», но считает более верным другой: «транстеистские церкви» (Transtheist Churches), имея в виду, что в них говорится о трансцендентном божестве (в отличие от «яхвистских», в которых верят в божество, непосредственно участвующее в жизни этого мира).

Для этих течений она усматривает несколько разных источников, и лишь часть из них, притом не самая древняя, – христианская (это прежде всего Евангелие от Иоанна). Другие источники – древние мифы, уходящие корнями, вероятно, в древнеегипетскую мифологию, хотя на этот источник стали обращать внимание сравнительно недавно.

Среди этих мифов ДеКоник выделяет в первую очередь относительно независимые офитский (о змее как носителе знания) и барбелиотский (Барбело – имя одной из высших сущностей, прародительницы всего), причем в этом мифе присутствуют и христианские элементы. Эти мифологические системы вступали в сложные отношения друг с другом и с разнообразными другими учениями (например, с платонической философией), порождая самые разнообразные системы, ту же сифианскую. Вполне возможно, с ее точки зрения, что в их ряды влились и почитатели легендарного Симона из Самарии, которые могли быть обращены в христианство того или иного рода. Наконец, по мнению ДеКоник, еще одним источником гностицизма была экзегеза библейской Книги Бытия. Говорить об этом подробнее можно долго, но это не предмет нашего исследования.

Естественно, когда эти мифы излагали христианские авторы, начиная с Иринея, они в любом случае описывали их как своеобразную интерпретацию библейских повествований. Но, как показывает Томас Гастон[345], эти мифы, в особенности офитский, находят параллели в древнеегипетской космогонии и теогонии и восходят к ним, вероятно, в