Первые христиане: какими они были «на самом деле»? - Андрей Сергеевич Десницкий

большей степени, чем к библейским источникам. И в самом деле, сложные иерархии сверхъестественных существ, порождающих друг друга, трудно вывести из повествования Книги Бытия. Египетские культы, отмечает Гастон, были довольно популярны в Римской империи, и нет ничего удивительного в том, что соответствующие мифы тоже получали распространение и творческое развитие в новой среде. По его оценке, гностицизм имеет скорее египетское происхождение, а иудейские и христианские (или иудеохристианские) элементы в нем – результат более позднего синкретизма.

Как мы видим, для сколько-нибудь устойчивого и конкретного понимания гностицизма как единого явления у нас просто не остается возможности. Речь идет скорее о широком спектре учений, отличавшихся друг от друга едва ли не в той же мере, в которой каждое из них отличалось от будущей церковной ортодоксии. Например, как уже было сказано, к гностикам нередко причисляют Маркиона, но это звучит не особенно убедительно в связи с расплывчатостью самого понятия гностицизма.

О происхождении гностицизма до сих пор идут ожесточенные споры. Церковная традиция возводит учение к Симону из Самарии (о нем рассказано в Деян. 8), и не исключено, что он действительно сыграл заметную роль, но сегодняшние исследователи видят у этого явления иные корни.

Можно ли, например, утверждать, что упомянутые в 1 Тим. 6:20 «возражения со стороны так называемого "знания"» (ἀντιθέσεις τῆς ψευδωνύμου γνώσεως) были, по сути, гностическими? Можно ли считать, что именно гностики имеются в виду в Посланиях колоссянам, Титу и Тимофею (ангелы как посредники, суровый аскетизм, особая роль знания)? И не неких ли протогностиков имеет в виду Игнатий Антиохийский в Послании к смирнянам, когда в первых же строках говорит: «Все это он (Христос) перетерпел ради нас, чтобы мы спаслись; и пострадал истинно, как истинно и воскресил себя, а не так, как говорят некоторые неверующие, будто он пострадал призрачно… я знаю и верую, что он и по воскресении своем был и есть во плоти» (гл. 2–3). Это явный докетизм, о котором мы уже говорили в разделе 2.7, но, может быть, это еще и некоторая ранняя форма гностицизма, основанная на отождествлении плоти со злом? И в самом деле, трактат «Деяния Иоанна» повествует, что тело Христа не оставляло следов на земле, т. е. было не вполне материальным. Но по любым вышеприведенным определениям эти свойственные гностикам элементы еще недостаточны для того, чтобы говорить о гностицизме как таковом.

Явная полемика с гностицизмом в христианской литературе начинается во второй половине II в. и быстро становится острой и важной темой. Как показал анализ, проведенный в главе 4, вопросы, которые станут ключевыми для полемики христианской ортодоксии против гностицизма, практически не находят никакого отражения в раннехристианских посланиях. Гностики или некие протогностики явно не воспринимались христианскими писателями как существенная угроза или конкуренты.

По-видимому, мы вправе говорить о множестве давно существовавших и очень различных мифологем и философем – ветхозаветных, христианских, языческих (прежде всего пришедших из египетской мифологии и платоновской философии, отчасти при посредничестве Филона Александрийского), которые вступали между собой в причудливые сочетания и в определенный момент сложились в различные версии учений, названных гностическими, но это произошло сразу после того периода, о котором мы говорим, и, вопреки мнению Хосроева, не было частью истории первоначального христианства.

6.6. Победа Павла

К 130-м гг., т. е. к концу периода, который мы рассматривали в этой книге, явно стала складываться ортодоксия – еще не вполне никейская, но уже вполне цельная и убедительная, и в 130-е гг. ранние апологеты изложат нам ее основные положения. Она почти полностью опирается на учение Павла из Тарса. Вероятно, он не был единственным, кто излагал это учение, и, возможно, многие положения даже не он высказал первым, но он описал его достаточно полно и убедительно, а его незаурядная миссионерская активность, талант организатора и дар полемиста привели к тому, что эта версия быстро стала доминирующей, а еще через некоторое время, в IV в., именно она была принята как новая государственная религия Римской империи.

Основная идея этой ортодоксии состояла в том, что каждый человек грешен и нуждается в прощении от Бога и что это прощение стало возможным благодаря крестной смерти Иисуса Христа и обретается исключительно по вере в него. Общины, исповедующие эту веру, были выстроены по достаточно четкому вертикальному принципу и при этом встраивались в социальные структуры окружающего мира.

Современные диалоги между христианами разных деноминаций и направлений в догматической своей части, по сути, сводятся в основном к обсуждению точного значения тех или иных формулировок из текстов Павла – притом что евангельские тексты таких разнотолков обычно не вызывают. Сам собой напрашивается вопрос: а не вышло ли так, что историческое христианство создал скорее Павел, чем Иисус? Райт предлагает такой ответ на эти недоумения со стороны консервативной ортодоксии: «действия и послания Павла не повторяют деяний и учения Иисуса Христа, но произрастают из них, последовательно связаны с ними… Иисус возвел историю Израиля на предопределенную ей вершину. Павел на этой вершине живет»[346]. По-видимому, окончательный ответ на этот вопрос каждый делает исходя прежде всего из внутренней убежденности.

Более объективными могут быть поиски ответа на вопрос о том, насколько революционным было учение Павла. Уже в начале XXI в. появилось русское издание двух классических работ западных специалистов XX в. по Павлу – Альберта Швейцера и Эда Сандерса[347]. Их появление на языках оригинала (1930-й и 1983-й гг. соответственно) разделяет примерно полвека и Вторая мировая война, а значит – Холокост и «богословие после Освенцима».

Швейцер в конце 1920-х гг. ставит перед собой вопрос: какова природа мистики Павла, что в ней эллинистического, а что иудейского? Сандерс в начале 1980-х подходит к этой проблеме с совершенно другой стороны: традиционно принято считать, что Павел считал Моисеев закон совершенно бессильным и бесполезным и тем самым как бы «отменял» иудаизм (называя себя самого при этом иудеем), но так ли это «на самом деле»? А точнее: можем ли мы предложить некоторое новое понимание богословия Павла, которое не давало бы повода к национальной и религиозной вражде?

Швейцер формулирует тот самый вывод, с которым будет потом спорить Райт, да и все современные исследователи НЗ консервативно-христианского направления: «Греческое, католическое и протестантское вероучения роковым образом включают в себя Евангелие Павла в той форме, в которой оно не продолжает Евангелие Иисуса, а подменяет его… Как только учение Павла превращается в учение о спасении, в котором спасение уже не связано с верой в Царство Божье, оно неизбежно вступает в антагонизм с Евангелием Иисуса… Павел, значение которого признавалось всеми, в восточном христианстве понимался неправильно, а в западном – неполно»